Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

книги мои были проинспектированы, кое-какие конфискованы и заменены на прекрасно иллюстрированные издания сказок братьев Гримм. «Ромео и Джульетта» избежали погрома. Они прятались в домике при бассейне, под ковром позади тяжелого дивана.

Отец подбросил Тами до дома после поездки в Пасадену, а сам поехал в Беверли-Хиллз на поиски «съедобного» фуа-гра. Тами переоделась, затем вышла в сад и срезала с кустов все до единой розы. Я подбежала к ней. Она стояла, в ужасе глядя на содеянное, потом заплакала. Я обняла ее.

– Котик, что я наделала? О Кот! Почему? Боже милостивый, почему?

– Успокойся, успокойся, все не так страшно. Спокойно, – ворковала я, держа ее в объятиях. Я чувствовала свою полную беспомощность.

– Что скажет Папи? И… Мутти?

Ну здесь-то я могла помочь. С этой угрозой я была в состоянии справиться. Я собрала цветы, взяла Тами за руку и отвела ее обратно, в дом. Мы соорудили букеты, расставили цветы по всем комнатам, и я сказала отцу, что это садовник принес их и положил у задней двери. Тами еще не пришла в себя после своего необъяснимого поступка и разбила мерную чашку, пока готовила обед. В тот вечер мы ждали гостей. Я думаю, среди них были Итурби и Рахманинов. Тами прислуживала. Отец, разливая вино, обернулся к маме:

– Мутти, я полагаю, нам надо уволить садовника. Он срезал с кустов все розы. Тамиляйн, ты ничего не хочешь сказать Мутти?

Тами остановилась как вкопанная, заслышав слово «розы». Она умоляюще смотрела на отца.

– Забыла? Не разбила ли ты сегодня кое-что? – задал он наводящий вопрос.

– О да, Мутти. Я очень извиняюсь. Я разбила стеклянную мерную чашку, что мы купили в скобяном магазине. Я была, как всегда, недостаточно внимательна.

Она снова стала раскладывать картофельное суфле, подходя к гостям с левой стороны. Голос отца безжалостно преследовал ее.

– Разумеется, Тами заплатит за чашку. Я уже вычел пятьдесят центов из карманных денег, что я ей выдаю.

Я поднялась со стула:

– Я помогу разложить суфле, Тами!

– Кот, СЯДЬ! У нас гости!

– Да, дорогая, – вступила мать певучим голосом. – Ты плохо ведешь себя. Ешь. Тами! – остановила она пытавшуюся укрыться в кухне девушку. – Захвати оттуда хлеба! Потом тоже посиди с нами.

Ночью я тихонько пробралась в кладовку посмотреть, как там Макдугал: я боялась, что забыла налить ему воды. Проходя мимо двери отца, я услышала, как он отчитывает Тами. Ну что же он не оставит бедную женщину в покое! Я лежала в кровати и ждала звука открывающейся и закрывающейся двери: это означало бы, что Тами благополучно вернулась к себе в комнату. Прислушиваясь, я думала о том, что у моего отца в характере есть жестокость, которая мне абсолютно не по душе! Следующий раз, когда он затеет свою подлую игру, я должна как-нибудь остановить его. Не знаю как, но что-то я сделаю.

Съемки шли своим чередом, а между тем Дитрих и фон Штернберг начали потихоньку отдаляться друг от друга. Судьба распорядилась так, что «Дьявол – это женщина» стал их последним фильмом, хотя только Джо чувствовал, как меняется стрелка его внутреннего компаса. Мать ничего такого не ощущала. Каждый день Джо отдавал себя в прощальных жестах, одаривал плодами своего таланта этот фантом на экране. Может быть, он и не сознавал, что прощается с ней таким образом. Возможно, его отчаянное желание уйти от нее порождало творческую волю. Я понимала только, что с каждым днем хоть понемногу, но Джо отдалялся от нас. Но его жаркие послания все еще летели к нам через разделявшую нас студийную улицу. Моя мать все так же бросала их для желающих прочитать среди фотографий и пепельниц.

Моя дорогая Марлен,

Ты себя напрасно терзаешь. То я тебя вывожу из себя, то тебя все устраивает. И все время споры! Перестань постоянно сердиться на меня; ты же знаешь, я не в силах изменить все на свете.

Джо

В тоне его записок зазвучало даже какое-то отчуждение, как будто ему все равно – таким опустошенным, видно, он себя чувствовал.

Я ставила штампы на фотографии; вошел Джо; увидев выражение его лица, я остановилась.

– Я сейчас сказал Любичу, что больше не буду делать фильмы с Дитрих. Он, естественно, обрадовался.

– Да? Опять бросаешь меня на растерзание волкам? – Моя мать стояла перед ним, неподвижная как статуя, просто смотрела ему в глаза.

– Да, если ты так это понимаешь. Я устал, любимая. Пожалуйста, не надо.

– Ты позволяешь себе такую роскошь – бросать меня, когда вздумается!

– Я назвал бы это не роскошью, а печальной необходимостью.

– Что я такого ужасного сделала? Все, что ты хотел, ты получал. Любой образ, все твои фантазии!

– Да, ты всегда была моей музой. Я не говорю, что это не так.

– Тогда почему же ты бежишь от меня?

– Если ты сама не знаешь ответа на этот вопрос, мне нет смысла пытаться объяснять тебе.

– Джо, это строчка из женской роли.

– Да? Наверное, ты права. Интересно… возможно, мы поменялись ролями.

– Не остри и не изображай из себя существо высшего порядка! Ты заставил меня приехать в эту страну, а теперь бросаешь типам вроде Любича?

– Ты заслуживаешь кассового успеха. А с ним он тебе обеспечен.

– Но я буду у него выглядеть, как в «Песни песней», – картошина, да и только!

– Ты почти не уступаешь мне по мастерству. У тебя снова будет приятная возможность показать им, как надо работать. – И Джо повернулся, чтобы уйти.

– Ты покидаешь меня?

– Да, любовь моя. – И он вышел из гримерной. Мать закурила сигарету.

– Вот так, посреди важного разговора, повернуться и уйти! Почему он оставляет меня именно сейчас? – обратилась она ко мне, не ожидая ответа.

Она действительно не поняла заключительную реплику Джо? Или не захотела понять? Я чувствовала, что моя мать только что потеряла самого лучшего друга, какого когда-либо имела или, возможно, будет иметь, и даже не осознала этого.

Работа над фильмом продолжалась. Разговоров больше не было. Мать готовила венгерский гуляш, пекла венские торты и часто сидела на полу у ног Джо. Всем поклонникам было объявлено, что у них кризис, что мисс Дитрих сейчас ни с кем не общается. На кабинет Джо обрушился поток темно-красных гвоздик, шелковых халатов и крепкого бульона. Я носила любовные записки через улицу, а вечером, повинуясь приказу, не выходила из своей комнаты. Отец брал Тами, и они уезжали в берлинскую колонию; возвращались только после того, как наши юные любовники отправлялись наверх. Я слишком часто видела свою мать в