Миф Россия. Очерки романтической политологии - Геннадий Моисеевич Файбусович

площадей, расположен Институт марксизма-ленинизма, а позади него – Прокуратура СССР. Эти подробности столичной географии сами по себе дают возможность супить о том, какое место в государственноадминистративной машине занимают идеологические учреждения. Вместе с карательными учреждениями они образуют становой хребет режима. Уже это оправдывает существование идеологии: каково бы ни было ее содержание, она символизирует государственный порядок. Если это так, то сдвиг от содержания к «слову», к оболочке учения, в некотором смысле более существенной, чем его сущность, – представляется естественным. Во всевозможных ритуальных акциях, в речах и докладах ссылки на «самое передовое мировоззрение», цитаты из классиков марксизма-ленинизма и т. п. принимают вид священной абракадабры; это сакральный язык, и этим ограничивается его функция: содержание текстов никого, кроме самих священнослужителей, не интересует.

6. Посрамление семиотики

Нечто похожее происходит с символикой. Символы сыграли в революции такую огромную роль, что многие приняли их за ее суть. Постепенно они образовали целый язык: плакаты, портреты, лапидарные лозунги, близкие к формулам и нередко построенные как математические формулы («коммунизм есть советская власть плюс…»), стилизованные персонификации народа – суровые лица рабочих и крестьян, глаза, горящие верой, лес рук, голосующих «за», воины с винтовками или с ракетами, отважные пограничники, мужественные чекисты, пехота, печатающая шаг, – руки сжимают оружие, головы повернуты в одну сторону, и круглые шлемы образуют ровные ряды, как шляпки шампиньонов; колосья, турбины, мачты высоковольтной передачи, кремлевские башни, легендарный крейсер «Аврора» с пушками и прожекторами, нацеленными на Зимний дворец, Ленин во всех видах, изготовленный из всех материалов – из гипса, из мрамора, из гранита, из цветов на клумбах, Ленин-дитя, Ленин, разоблачающий оппортунистов, Ленин с рабочими, Ленин на броневике, Ленин с простертой рукой, огромный, как египетский фараон. Все вместе эти знаковые изображения и близкие к знакам тексты образуют своего рода эпос, наглядную идеологию, и каждый, кто хотя бы короткое время побывал в СССР, знает, что, подобно дорожным знакам, они выставлены везде. В детском саду ребенка встречает стенд: малыши тянут ручонки к солнцу, в центре которого – лысый профиль дедушки Ленина. С небольшими изменениями это повторяется в конторе, в кинотеатре, в отделении милиции, в больнице, в доме престарелых, в похоронном бюро. Конечно, все это не новость; могущество идеологических символов в тоталитарных государствах хорошо известно; однако то, что обычно говорилось об этой символике, предполагало ее неувядаемую свежесть. Подобно лику вождя, никогда не стареющего на своих портретах, семантика лозунгов и плакатов всегда представлялась равной самой себе. Возможно, это объясняется тем, что наиболее изученный, известный всему миру, образцовый тоталитарный организм – германская Третья империя – погиб в юности, на вершине блеска и могущества. То, что произошло в СССР, можно рассматривать как вырождение знаковой системы.

Решающим шагом в расшифровке некоторых экзотических письменностей была догадка, что мы имеем дело именно с текстом, а не с орнаментом. Комбинация штрихов, помимо того, что она красива, должна еще что-то означать. В той единственной в своем роде стране, о которой идет речь, мы наблюдаем противоположный процесс превращения надписей в узоры. «Учение Маркса всесильно, – гласит ленинский афоризм, выбитый на камне перед памятником великому Учителю в Москве, – потому что оно верно». Эта надпись еще сохраняет признаки текста – хотя бы потому, что мы можем перевести ее на иностранные языки. Но что она означает? Означает ли она вообще что-либо? Несомненно, что в устах Ленина она имела глубокий смысл. Вероятно, она означала, что для истины нет преград, – или что-нибудь в этом роде. Для огромного большинства москвичей, ежедневно видящих массивную волосатую голову, замаранную голубиным пометом, для бесчисленных прохожих, спешащих мимо по своим делам, занятых своими мыслями, погруженных в заботы о том, что спокон веков составляет реальную жизнь людей и чего не в силах отменить никакая революция, – для всех них эта гордая фраза не является ни истиной, ни ложью, ни обещанием, ни обманом. Ибо она вообще не является значащим текстом. Если бы какой-нибудь злоумышленник ночью ухитрился ее переделать, написав, к примеру: «Учение Маркса бессильно, потому что оно неверно», – большинство людей не заметило бы подлога, совершенно так же, как читатели «Медицинской газеты» не заметили, что на предложение почтить память усопших товарищей делегаты съезда ответили бурными аплодисментами. Ведь эти «бурные аплодисменты» – всего лишь декоративный элемент, нечто вроде виньетки. Равным образом надпись на камне представляет собой род орнамента: она нужна для того, чтобы было чем украсить камень. Камень же служит дополнением к памятнику. А памятник необходим, чтобы заполнить пустое место посреди площади. Принято, чтобы на площадях стояли памятники.

Это относится ко всем лозунгам, которых так много в любом советском городе, да и не только в городе. В сельских домах можно видеть, вместе с семейными фотографиями, с потемневшими иконами в углах, политические плакаты; их покупают в местном магазине, на деревенском языке они называются «картинами». Функциональное назначение этих картин, живописующих все те же турбины, колосья, кремлевскую башню или крейсер «Аврора», ничем не отличается от какого-нибудь венецианского вида, коврика с лебедями в мещанской квартире или экзотической культовой статуэтки в жилище сноба. Эти умершие кумиры, эти иконы забытых богов давно уже не означают никакой веры. Они вообще ничего не означают. Впрочем, это не совсем так: правильней будет сказать, что это знаки знаков, утративших значимость.

Учение всесильно, ибо оно верно. Удобство этой формулы – в том, что она как бы выносит за скобки самое учение. Не все ли равно, о чем говорится в этих толстых скучных томах, если заведомо известно, что их итог – не подлежащая сомнению истина? Не зря в многочисленных пропагандистских материалах собственное содержание учения заменено похвалами учению. Вывеска непогрешимости охраняет его от более тесных контактов, как уродливую женщину – ее добродетель. Но с таким же правом можно сказать, что учение Маркса верно, потому что оно всесильно: его абсолютный приоритет надежно оберегают государство, армия и тайная полиция. Полиция не находит оскорбительным для учения то, что его всесилие гарантировано всесилием полиции. Афоризм распадается, таким образом, на два тезиса. Учение верно, ибо оно верно. Учение всесильно, ибо оно всесильно. Гвардия идеологических работников, теоретиков и профессоров диалектического и исторического материализма, истории КПСС, «научного коммунизма», «научного атеизма» и пр. внушает своим слушателям и в конечном счете всему народу, что превосходство советского строя и неизбежность победы коммунизма во всем мире обеспечены абсолютной непогрешимостью марксизма, подобно тому как устойчивость валютной системы обеспечена запасом золота в стране. Мы, однако, знаем, что в последние века Византийской империи иностранцам показывали в царской сокровищнице дутые