Миф Россия. Очерки романтической политологии - Геннадий Моисеевич Файбусович

стремится уничтожить грань между собой и народом, «народ и партия едины», и при этом оказывается, что и партия – давно уже не партия в обычном смысле слова, и народ – не народ; тоталитарная действительность обесценивает патриотическую идею и лишает смысла самую терминологию, которой оперирует русский национализм.

Хуже всего то, что тоталитаризм дезавуирует идею вины. Легко заметить закономерность, с которой этот режим плодит преступников, точнее, порождает преступный тип человека: так «ночь разума плодит чудовищ». Но это человек, с которого нечего взять, государство лишило его ответственности. Тем самым оно размыло понятие о преступлении как о некотором исключении из общего правила. Напротив, совесть и честь становятся в этой стране странным исключением, если не социальной патологией, и государство по-своему право, заключая инакомыслящих в психиатрические больницы. Провозгласив общественный труд почетной обязанностью всех граждан, оно превратило его в позор и проклятье. Учредив тотальный надзор над людьми, оно лишило общество последних остатков солидарности и уничтожило самое общество. Объявив родину высшей ценностью, оно превратило ее в тюрьму, в гигантское подобие лагеря, окруженного сторожевыми вышками и рядами колючей проволоки. Объявив себя надеждой и светочем мира, оно вооружилось до зубов и убедило свой народ, что так и должно быть. В конце концов, верный своей сущности, тоталитаризм сам сделался обществом, родиной и государством. Провести границу между этими понятиями было бы крайне трудно. Число людей, умерщвленных этим режимом, не подсчитано; во всяком случае оно очень велико. Каково же должно быть число убийц?

В этой стране было несколько десятков миллионов заключенных, и каждый угодил в лагерь по доносу. Сколько же в ней было доносчиков?

Очевидец рассказывает о бунте арестантов на барже в Охотском море: охрана залила водой из пожарных шлангов трюмы, где сидели в полутьме и тесноте заключенные. Вода замерзла, и вмерзших до пояса, но все еще живых людей вырубали из льда.

Как бы ни был страшен этот эпизод, он был каплей в море страданий и жестокости. Но если представить себе, что каратели и жертвы поменялись бы местами, можно ли быть уверенным, что приказ пустить в ход брандспойты не был бы отдан, что он не был бы выполнен? Если представить себе некоторое высшее и беспристрастное судилище, – кого мы посадим на скамью подсудимых? Какой суд был бы в состоянии распутать этот клубок, какая юстиция не спасовала бы перед ситуацией, в которой презумпция невиновности перестает быть условием правосудия, ибо преступность, соучастие в злодеянии – здесь не отклонение, а норма? Какая комиссия по десоветизации была бы способна отделить агнцев от козлищ?

Тоталитаризм снимает вопрос о вине. Показав, на что он способен, – а его возможности поистине безграничны, ведь он является государством в квадрате, – он стремится сделать своими сотрапезниками всех и добивается этого, заставляя всех служить себе. В конечном счете, он превращается в образ жизни. В тоталитарном государстве граница между «властью» и «народом» отсутствует – либо нам придется искать ее в каждом доме, в каждой семье, в каждой биографии.

11. Похвальное слово пастырям

И все же мы не разгадали бы загадку этого государства, если бы видели в нем лишь особую форму всепроникающего насилия. Мы повторили бы заблуждение многих, если бы ограничились утверждением, что режим – по крайней мере в его нынешнем, послесталинском виде – держится на всеобщем страхе. Этот вопрос – на чем держится режим – и есть в сущности тот самый, уже заданный выше вопрос: что объединяет, что сплачивает советский народ? Здесь следовало бы оговориться, напомнив, что народ этот, если говорить о всем населении страны, этнически неоднороден. Ясно, однако, что силы межнационального раздора, конфликт насильственной или естественной русификации с местным национализмом, старые счеты, взаимное непонимание и глухая вражда – все еще сдерживаются силой, заставляющей всех держаться вместе: эта сила – единое государство, нечто такое, перед чем бледнеют национальные чувства. В чем же секрет этой силы?

Пишущий эти строки не является профессиональным советологом и не располагает «теорией» советского строя. Подобно астрономии, советология основана на эффекте расстояния. Невозможно стать советологом, прожив всю жизнь в СССР. И я совершенно согласен, что при взгляде в телескоп эта диковинная планета доступна лучшему обозрению, чем когда сидишь на ее безрадостных берегах. Что касается теоретических построений, то я склонен подозревать, что никакая теория не в состоянии описать русскую жизнь. Мне хотелось бы только предостеречь от упрощений. Опыт нашего века говорит нам, что ложь, страх и насилие, когда они пользуются современными средствами массовой индоктринации и новейшими методами подавления, способны творить чудеса. И, однако, не трудно предположить, что мощь и единство Советского Союза всецело основаны на лжи, страхе и подавлении.

«Самые лучшие правители, – говорит китайский философ VI века до нашей эры, – это те, о которых народ знает лишь, что они существуют. Несколько хуже правители, которых народ любит. И хуже всех правители, которых народ презирает». Народ в России слишком хорошо знает о существовании правителей. Нечего и говорить о том, что он их не любит. Нет сомнения в том, что он их презирает. Через семь десятилетий после революции люди отдают себе отчет в ее неудаче. Они знают, что они живут хуже, чем граждане других более или менее развитых стран, много хуже, чем можно было бы жить в стране столь обширной и богатой; понимают, что новая власть не создала гарантий свободы, не ликвидировала социальное неравенство и не устранила социальную несправедливость. Но они понимают и другое. Инстинкт, в некотором смысле обратный социальному, подсказывает им, что без этого государства они не смогли бы ступить и шагу, рухни оно – и все они превратятся в толпу беспомощных потерявшихся детей.

Так выясняется подспудный резон безнадежного status quo, цель и смысл бессмысленного порядка: ибо он не вполне бессмыслен. Сознание этого смысла гарантирует прочность порядка, быть может, надежней, чем бюрократия, армия и тайная полиция. Существовала и, кажется, существует до сих пор иллюзия, что этот порядок можно улучшить – смягчить или рационализировать, не меняя его по существу: технократические, экономические или правозащитно-демократические грезы. Существовала теория о том, что усвоение западной технологии заставит рано или поздно перестроить весь экономический, а за ним и политический механизм.

Еще не угасла, по крайней мере на Западе, надежда на то, что в одно прекрасное утро на вершине появится доброжелательный и прагматичный человек в костюме современного покроя. Он ограничит тотальное планирование, даст свободу действий директорам промышленных предприятий, предоставит самостоятельность колхозам, восстановит местное самоуправление, умерит власть цензуры, усмирит КГБ, отменит преследования