Сын своей матери. История идеальной семьи, в которой вырос психопат-насильник - Джек Олсен

не все эти гигантские приемы пищи, но было пять сеансов приема пищи, так что для меня было обычным делом держать немного еды дома на Двадцать девятой улице и немного есть там. Но основные приемы пищи были с моими родителями.

– Вам требовалось есть очень дорогие куски мяса?

– Не обязательно дорогие. Я бы ел дорогие, если бы у меня были деньги. В основном – менее дорогие. Гамбургеры, чаще всего. Круглый стейк.

– Вы не тратили много денег на филе?

– Когда у меня были деньги – иногда.

– …Разве вы на самом деле не покупали филе примерно через день в супермаркете «Розауэр»?

Коу наклонился к микрофону:

– Был период летом восьмидесятого, до того как Джини переехала, когда финансы позволяли мне покупать более качественные стейки, да.

– …И покупать для себя, а не для того, чтобы отнести в дом родителей?

– Они покупались для меня и для Джини много раз. Я снабжал ее большим количеством еды.

– То есть в тот период вы с родителями не ели?

– Нет. Я ел с родителями, но мог есть и дома.

Он снова приблизился к микрофону, и некоторые присяжные наклонились вперед, чтобы расслышать:

– Как я уже сказал, было пять приемов пищи, и я часто оставлял стейки в холодильнике для Джини.

– Значит, вы шли к родителям, ели там, а потом возвращались домой и снова ели с ней?

– Иногда это случалось, да, потому что иногда с родителями я ел совсем немного…

– То есть вы каждое утро говорили ей, что ужинаете с родителями?

– Я не знаю, знала ли она, что именно я делаю.

– Разве вы не говорили ей, что, когда вы бегали, это было возвращение с ужина у родителей?

– Не обязательно.

– На самом деле вы говорили ей, что возвращаетесь с пробежки?

– С пробежки. С чего-то еще.

– Почему вы не говорили ей, что едите с родителями?

Коу вздохнул:

– Было очень много вещей, о которых я не рассказывал Джини. Она очень любопытна. Она из тех людей, которые хотят знать каждую грань твоей жизни. Она была очень ревнивой, собственнической женщиной. Она постоянно намекала, что я с другими женщинами и так далее. Поэтому, по большей части, когда она что-то спрашивала, я отвечал очень неопределенно. Я считал, что это не ее дело.

– Вечером, когда вы пропадали, вы не объясняли ей, что ужинали с родителями?

– Думаю, что я не пропадал. Я просто занимался своими делами…

Он рассказал о правилах ведения хозяйства, составленных после ее переезда:

– Очень скоро она их проигнорировала, и бремя ведения домашнего хозяйства почти полностью легло на меня… Посуда скапливалась, и она несколько раз злилась, когда я шел и мыл всю посуду. Она говорила: «Оставь, я ее вымою», но я все равно продолжал, потому что меня это раздражало. И когда я мыл посуду, ее это злило, потому что я показывал, что она не выполняет свою работу.

Брокетт спросил, не ответил ли он Джини, когда та удивилась, что он стирает прихватки. Коу заявил, что никогда не видел никаких прихваток у себя дома, и предположил, что их могла подбросить полиция.

– И эту историю мисс Перхэм тоже подбросили? – уточнил Брокетт.

– Нет. Я не говорил, что мисс Перхэм подбросили историю. Ее показания по этому вопросу… ну, как и большая часть того, что она сказала, неточны. Это была явная, явная ложь по ряду вопросов – где она, возможно, сделала неправильные выводы из того, что видела, – но я бы сказал, что, по крайней мере, на девяносто процентов ее показания по той или иной причине были ложными.

В заднем ряду синхронно закивали головы семейной делегации Коу.

Брокетт тихо спросил:

– И она всегда была такой, сколько вы ее знали?

– Нет. Я бы не сказал, что всегда знал ее такой откровенно лживой… нет. Я бы не сказал, что лживость Джини была основным фактором ее личности. Я бы сказал, что основной составляющей личности Джини была подверженность резким перепадам настроения.

Он снова наклонился к микрофону; пристав за его спиной попытался что-то подкрутить в аудиосистеме, но лучше слышно не стало.

– Джини очень впечатлительна, – продолжил Коу, – на нее очень легко повлиять практически любому, кто умеет манипулировать или убеждать. И я только предположил, что полиция, возможно, могла манипулировать ею, потому что она подвержена такого рода вещам. Одна из причин, почему я это знаю, – когда я встретил ее, у нее были определенные политические взгляды, прямо противоположные моим. И за период наших двухлетних отношений она полностью приняла все мои взгляды – хотя я не особо пытался их навязать; на самом деле она стала более радикальной в этой области, чем я.

Снова всплыл вопрос о дилдо. Коу признал, что видел его и в доме, и в машине – но настаивал, что вещь не его.

– Значит, его подбросил кто-то другой? – спросил прокурор.

– Я бы не сказал, что подбросил… Я предположил, что он принадлежит Джини.

– У вас не было бы причин нервничать, если бы его нашли в вашей машине, верно?

– Ну, для этого не было бы причин… Эпизод, который, я думаю, вы имеете в виду, был неловким. Может быть, я не нервничал, потому что я не знал, где он находится в машине.

– Какой эпизод? – невинно поинтересовался Брокетт.

– Ну… а какой эпизод вы имеете в виду?

– Не знаю, – сказал Брокетт. – Как вы думаете, о каком эпизоде я говорю?

Пауза.

– …Ну, я думаю, вы имеете в виду эпизод на автомойке, – сдался Коу. – После того как машину помыли, один из работников подошел ко мне и сказал: «Эта штука в вашей машине действительно вызвала отвращение у женщины, которая здесь работает». Я спросил: «Какая штука?» Он сказал: «Ну, эта штука под сиденьем». Я заглянул – и там был этот дилдо, который я раньше видел в доме. Я сказал: «О, хорошо». Вот и все.

После утреннего перерыва разразилась гроза, температура упала до двадцати семи градусов, и зал впервые за день вздохнул с облегчением.

Коу отпил воды, снова взял золотую ручку и сообщил, что редко бегает больше трех миль подряд.

– Но разве мисс Перхэм не показала, что вы отсутствовали по два-четыре часа вечером, а возвращаясь, говорили, что бегали? – спросил Брокетт.

– Мисс Перхэм о многом дала показания, – ответил Коу. – Когда я говорил ей, что собираюсь на пробежку, это могло означать, что я собираюсь на пробежку… и, возможно, многое другое. Или это могло означать, что я вообще не собирался, в зависимости от того, что мне требовалось сделать. Но если