Лермонтов. Злой рок мистического поэта - Владимир Григорьевич Бондаренко

второй половине XX века. Не так ли в XX веке после гибели величайших гениев – Сергея Есенина и Владимира Маяковского – русская литература приходила в себя тоже целую литературную эпоху. Замечено, что отдает чистой мистикой то, что между смертью поэтов в каждой из этих пар прошло ровно четыре года и четыре месяца…

Но, увы, это не мистика, а жестокая правда. Преждевременная гибель гениев надолго меняет развитие истории той или иной литературы. Иные из малых национальных литератур так и выпадают навсегда из литературного мирового пространства после трагической гибели своих великих творцов.

Поэзия Михаила Лермонтова, вне всякого смыслового содержания, обладает еще и гениальной музыкальностью стиха. Выше даже, чем у Александра Пушкина. Недаром тот же Даниил Андреев заметил: «…иностранцы любой национальности, будь то немец или японец, поляк или араб, заражаются эмоциональным звучанием и признают наличие мировых масштабов не у Пушкина, а у Лермонтова». Не зная русского языка, они чувствуют тончайший мелодичный ритм лермонтовских стихов.

Знаменательно, что его последнее прижизненное стихотворение «Пророк» как бы предрекает будущую его судьбу:

С тех пор как Вечный Судия

Мне дал всеведенье пророка,

В очах людей читаю я

Страницы злобы и порока.

‹…›

Завет Предвечного храня,

Мне тварь покорна там земная;

И звезды слушают меня,

Лучами радостно играя.

Когда же через шумный град

Я пробираюсь торопливо,

То старцы детям говорят

С улыбкою самолюбивой…

‹…›

«…Смотрите ж, дети, на него:

Как он угрюм, и худ, и бледен!

Смотрите, как он наг и беден,

Как презирают все его!»

Он оставил нам свою бессмертную поэзию, которая оказала на русскую литературу и всего XIX, и XX века гораздо больше влияния, чем кто-либо другой из русских гениев. И в прозе, и в поэзии. Темы Лермонтова мы находим у Толстого и Чехова, Гоголя и Достоевского, Гумилева и Есенина… Сам он слился с душой вселенной, и уже наше русское небо над головой доносит нам его вечные чарующие песни.

Пророк. Художник М.А. Врубель

Поэзия Михаила Лермонтова соединилась с ладом русской песни, грустным и проникновенно народным. Пожалуй, после Михаила Лермонтова разве что Сергей Есенин обладал таким же естественным песенным слогом.

Лермонтов имел волшебную власть над природной стихией:

Когда волнуется желтеющая нива,

И свежий лес шумит при звуке ветерка,

И прячется в саду малиновая слива

Под тенью сладостной зеленого листка…

‹…›

Когда студеный ключ играет по оврагу

И, погружая мысль в какой-то смутный сон,

Лепечет мне таинственную сагу

Про мирный край, откуда мчится он, —

Тогда смиряется души моей тревога,

Тогда расходятся морщины на челе, —

И счастье я могу постигнуть на земле,

И в небесах я вижу Бога[64].

Будто и впрямь от своего дальнего шотландского предка поэта и чародея Томаса Лермонта получил русский поэт этот дар выхода из природы к Богу, от стихии к небу… Откуда же еще такие небесные картины:

…Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха, пустыня внемлет Богу,

И звезда с звездою говорит…

Только и начиналось у него по-настоящему, без заимствованных сюжетов и романтических образов, глубинное постижение и человека, и земли, и неба – и сразу обрыв в бессмертие. А вместе с ним лишь за последние полгода ушли в бессмертие и его последние стихи: «Выхожу один я на дорогу…», «Люблю отчизну я, но странною любовью», «Есть речи – значенье…», «Дубовый листок», «Спор», «В полдневный жар…», «Пророк»… Даже этих стихов хватило бы, чтобы обессмертить свое имя в русской поэзии. А что было бы дальше?

Томас Лермонт. Книжная иллюстрация

Пожалуй, ополчившийся на поэта русский философ Владимир Соловьев лишь в одном прав: «От западных его родичей унаследованная черта – быть может, видоизмененный остаток шотландского двойного зрения – способность переступать в чувстве и созерцании через границы обычного порядка явлений и схватывать запредельную сторону жизни… Необычная сосредоточенность Лермонтова в себе давала его взору остроту и силу, чтобы иногда разрывать сеть внешней причинности и проникать в другую, более глубокую связь существующего – это была способность пророческая…»

Как считает философ, одного его тройного «Сна», где поэт в деталях предчувствовал свою роковую смерть, хватит, чтобы признать за Лермонтовым «врожденный, через голову многих поколений переданный ему гений».

Нет, ни дикий горец, ни провинциальный лекарь-еврей, ни русский крепостной кучер, сколь бы талантливы они ни были, не могли дать поэту на генном уровне такую пророческую, философскую, музыкальную гениальность. Видно, что без Томаса Лермонта не обошлось.

Не соглашаясь с соловьевскими упреками в адрес поэта, скажу лишь одно: если бы сегодня недоброжелатели великого русского гения оспаривали бы его стихи на таком же уровне, как это делает Владимир Соловьев, цены бы им не было.

А может и впрямь эта тяжесть несомого бессмертия, тяжесть давящей его вечности и сказывалась в характере русского поэта, делая его иной раз угрюмым и демоническим. Не игра в грустный байронизм, не игра в придуманного Демона, а то самое истинное бессмертие, которое и вырывалось у него в иных стихах, начиная с пятнадцати лет, к детским страстям и обидам добавляло чувство одинокой обреченности. Писал же Соловьев о его тяжком призвании «быть могучим вождем людей…».

М.Ю. Лермонтов. Художник Л.О. Пастернак

Русскую литературу смиряли, начиная с самых древних времен. Смиряли протопопа Аввакума, смиряли Грибоедова, Радищева, Гоголя, Пушкина.

Может и прав Дмитрий Мережковский:

«Забунтовал Пушкин, написал оду Вольности и смирился – написал оду Николаю I, благословил казнь своих друзей, декабристов…

Забунтовал Гоголь – написал первую часть «Мертвых душ» и смирился – сжег вторую, благословил крепостное право.

Забунтовал Достоевский, пошел на каторгу – и вернулся проповедником смирения.

Забунтовал Л. Толстой, начал с анархической синицы, собиравшейся море зажечь, и смирился – кончил непротивлением злу…

И вот один-единственный человек в русской литературе, до конца не смирившийся – Лермонтов…»

Потому его и недолюбливают во все времена и чиновники, и правители, и писатели. Может, это и есть наш русский, не смирившийся литературный посланник с небес?

И на бессмертие он был обречен с рождения, одним древним пророческим происхождением своим.

Бессмертны и все его великие стихи.

Чтоб