Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

не огорчайтесь этой рецензией. Вам она ничем не навредит; а навредит, конечно, и Иванову, и Мельгунову. А когда Ваши недруги, к кот. приходится причислить Иванова, даже выступая с обличением против Вас, принуждены признать Вас “первоклассным писателем” и находят Ваш вред в Вашей “писательской силе” и престиже – то это hommage, кот. дается не всякому».

Под пером Маклакова ситуация перерастает рамки личного конфликта. Текст Иванова – тревожно мерцающий символ развязанной против Алданова кампании. Скандалист лишь орудие в невидимых руках. Даже Мельгунов подается как один из исполнителей распоряжений могущественной темной воли. Маклаков знал толк в подобных делах. Он сам принимал участие в исторических событиях, «осмысление» которых и сегодня разжигает фантазии и угнетает разум многих профессиональных конспирологов. К ним можно отнести и заговор против Распутина. Маклаков как представитель прогрессивного лагеря, настаивающий на том, чтобы тело «святого старца» переехали автомобилем, лично вручил Пуришкевичу старый добрый свинцовый кистень. Керенский не без удивления вспоминал:

«В 1915 году, выступая на тайном собрании представителей либерального и умеренно-консервативного большинства в Думе и Государственном совете, обсуждавшем политику, проводимую царем, в высшей степени консервативный либерал и монархист В. А. Маклаков сказал, что предотвратить катастрофу и спасти Россию можно, лишь повторив события 11 марта 1801 года».

Здесь я прерву «вождя свободной России». Есть ли существенная разница между бомбами народовольцев и старинной табакеркой, исторически породнившейся со свинцовым кистенем? Кто больше соответствует героям романа первоклассного писателя: Маклаков или Иванов? Но не будем торопиться ставить Маклакова в ряд с Желябовым, Рысаковым, Кибальчичем. Несовпадение их природного и личного строя чутко уловил тот же Керенский. Продолжу его цитату:

«Различие во взглядах между мной и Маклаковым сводилось лишь ко времени, ибо я пришел к тому же выводу десятью годами раньше. И, кроме того, Маклаков и его единомышленники хотели бы, чтобы за них это сделали другие. Я же полагал, что, приняв идею, должен принять на себя и всю ответственность за нее, самолично пойдя на ее выполнение».

Александр Федорович, скажем ради справедливости, тоже «самолично» никуда не отправился. А вот желание переложить «грязную работу» на другого, вручив исполнителю орудие «исторической справедливости», оказалось свойственным многим русским либералам.

Вернемся к словам Маклакова о том, что Мельгунов добился изменений в тексте Иванова. Подтверждаются они личным письмом главного редактора «Возрождения» к пострадавшему первоклассному писателю:

«Вышел № 10 с отзывом Иванова о Ваших “Истоках”. Я поместил с редакционной оговоркой. Роман Ваш дался мне тяжело. Первый вариант Иванова я решительно отказался печатать. Вообще я решил с Ивановым расстаться – он не подходящий для меня обозреватель. Мне его жаль – он человек талантливый. Но в состоянии опьянения превращается в невозможного хама».

Наверное, мы навсегда потеряли тот самый «первый вариант» отзыва. Жаль. Но насколько же Иванову была важна публикация об Алданове, если он, укротив гордость, усадил себя переписывать «острые» места в тексте. Не забывал Иванов Алданова и потом, когда уже не мог или не хотел писать, а тем более переписывать объемные статьи. В начале пятидесятых Иванов крепко задружил с «Новым журналом». Издание, основанное как раз Алдановым, постепенно превращалось в лучший журнал русской эмиграции. Этим еще раз подчеркивалась провинциализация русских в Европе. Иванову неплохо платили в «Новом журнале», кроме того, хотелось показать бывшему «своему» «Возрождению», что он не потерялся, работает, печатается. Иванов написал несколько писем главному редактору профессору Михаилу Михайловичу Карповичу, в которых честно хвалит журнал, его авторов и самого Карповича. В апрельском письме 1952 года Иванов подробно разбирает № 28 «Нового журнала». Вот речь заходит о статье Николая Ульянова «Культура и эмиграция»:

«Без шуток, и в ней, и в предыдущей 27, которую тут мне давали, много (что не во всякой книжке, сами знаете, бывало) хорошего. Разумеется, главным образом среди статей. В высшей степени любопытен, по-моему, Ульянов. Откуда он взялся? Читали ли Вы его первую статью в “Возрожденьи” о Гумилеве? Тоже очень примечательно. Мельгунов, как боров трюфель, напечатал ее среди своего хлама, не соображая, конечно, что это такое. Совершенно искренно, крайне, кстати, <понравились> Ваши комментарии. И к статье Ульянова, и в предыдущей книжке. Удерживаюсь от собственных “комментариев” и потому, что это долгий разговор, и еще чтобы не вышло, что я к Вам подлизываюсь. Но скажу, что если бы Вы регулярно такие комментарии то к тому, то к другому писали, журнал бы очень выиграл и туманность его черт очень бы прояснилась к лучшему».

В пользу Иванова скажу, что он действительно ценил Ульянова, часто с симпатией отзывался об его выступлениях в прессе. Одобрение поэта вызвала и статья Дмитрия Чижевского «Неизвестный Гоголь»:

«Очень дельный Чижевский: среди фейерверка юбилейной чепухи о Гоголе от “Возрожденья” до “Часового” эта статья, хоть и не первой величины, а все-таки звездочка. Конечно, это не “новое слово”: могла бы быть написана и двадцать лет назад. Зато и через двадцать спустя прочтется с тем же интересом. И вдобавок, как приятно читать написанные человеческим языком, просто, ясно, точно – без губошлепства Степуна (который притом много врет) и без убийственно бездарной претенциозности всезнающего, все изучившего, ни полслова не врущего и ничего не могущего сказать Вейдле».

Наконец Иванов подходит к главному, что его смущает в прекрасном номере «Нового журнала», – «Повести о смерти» Алданова. Пытаясь быть «объективным», Иванов уличает автора исторических романов в незнании самой истории:

«Марк Александрович блещет эрудицией, но в его знания, в отличие от познаний Вейдле, я не очень верю. Тут уж, т. е. в мелочах былых времен, брака Бальзака <и> Ганской, особенно в Киеве и т. п., я решительно ничего не знаю. Однако нет-нет и засомневаюсь, как всегда, читая нашего знаменитого эссеиста. И как всегда, сомнения тут же укрепляются уверенностью в чем-нибудь, что что-нибудь случайно твердо знаешь. Вот, например, прочел, что какой-то его персонаж – не мог жить без вспрыскиваний морфина. И взяло сомнение – м. б., разумеется, и неосновательное: были ли в те времена и шприц, да и сам морфин. Посмотрите при случае в словаре… Мне что-то не верится. Опиум – лауданум – разумеется, был повсеместно распространен и без всяких рецептов. Но его как будто не вспрыскивали, а попросту глотали. Это сомнение… А на той же странице “Ганский никакой не граф”. Совершенно случайно, но совершенно точно, тут уж определенно знаю: вздор. Оттого, что моя родная бабушка (с мат<еринской> стороны) носила ту же фамилию, и в послужном списке моего прадеда было ясно написано: женат на девице Констанции Федоровне, графине Ганской. Если не ошибаюсь, титул этот дан был детям от морганатического брака какой-то королевы,