Война глазами детей. Свидетельства очевидцев - Нина Константиновна Петрова

ни одного дома. Трудно было рыть землянки, но я не чувствовала усталости. Я думала об одном – неужели они посмеют поднять руки на Михайловское, неужели они и там сожгут всё. Неужели они в своей бешеной злобе осквернят могилу Пушкина.

2 марта

«Да здравствует солнце, да скроется тьма». Да здравствует моя родина, моя армия, да здравствует свобода, нет больше немцев. Дорогие герои, освободите Пушкина.

Ф. М—7. Оп. 1. Д. 5254. Л. 1–8

Воробьева Женя

II. Правда от первого лица

Прочитав ваш призыв присылать документы грозных лет, я решил выслать вам дневник моей двоюродной сестры Наташи[64], которая была репатриирована из Германии после окончания войны. До наших дней она не дожила, умерла вскорости после возвращения из плена в декабре 1945 г. и похоронена в селе Хрящевка Акмолинской области. Из дневника вам будет все ясно. Хотел бы дополнить, что четырехлетний Борис, в то время раненный, тоже мстил по-детски фашистским гадам. Ныне жив, женат, уже имеет двоих детей. Работает в Алма-Атинском геологоуправлении ст. буровым мастером. Отец – Сосонный Иосиф Ефимович – так же выжил, ныне на пенсии и работает в Курдайском районе Джамбульской области. Был военным в звании капитана по должности, зам. командира кавалерийского полка по боевой подготовке. В первые дни войны был тяжело ранен, контуженный попал в плен и освобожден частями Советской армии. Вам я высылаю отпечатанный экземпляр, подлинник находится у меня. В дневнике имеется много фамилий, возможно, кто-нибудь есть живой, пусть откликнется, чтобы… Думаю и надеюсь, что уникальный дневник я смогу увидеть и прочитать его в вашей газете. Правда, он тяжело читается, и всякий раз просто не хочется вспоминать тех ужасов, которые выпали на долю советских людей и моих родственников. В газету никогда не писал, не вините, возможно, не все ладно.

«…Утро 22 июня 1941 г. в городке показалось преждевременным, с множеством особенностей, отличавшихся от других. Рабочий день начался без обозначения красного флага и сигнала зори, наполняющего приятными звуками мелодии спящих людей. В это утро на Западе никто не спал, только петухи Кисельницы почему-то молчали – не приносили радости своим хозяевам. Солнце с некоторым опозданием выходило широким красно-матовым полушаром, заслоняясь стеной густого черного дыма. Радио не звучало. Казалось, что Запад был оторван от Центра, люди с волнением ожидали голоса из центра, чтобы разобраться в неясной обстановке. Самолеты стаями кружили над городком, сталкиваясь в воздухе, и стопором горящего пламени летели вниз. Взрывы становились все чаще и ближе. Эскадроны мелкими группами вытягивались в колонну.

Папа с Огарко стояли на лошадях, просматривали колонны. Отдельные самолеты противника спускались низко и на бреющем полете обстреливали колонны. Эскадроны быстро расчленялись и обратно вытягивались в колонны – уходя на юго-восток. Папа уехал, по-видимому, в голову полка. Полк скрылся, и [его] не стало видно. Военный городок опустел. Метались женщины и дети. Один снаряд, за ним второй разорвались у домов начсостава, полетели кирпичи, отдельные деревья, вылетели брызги из ставка, стоявшего у нас под окном. От сильных взрывов Боря проснулся и выскочил на улицу, крича: „А где мой папа, он опять уехал, меня бросил“, направляясь по дороге ушедших колонн. Я задержала Борю – он долго рвался и кричал: „Я поеду с папой, где моя лошадка“. На его вопрос я ответила: „Лошадка погибла“ – и занесла в комнату, которая уже не имела окон и дверей – была полна дыма.

Мама и Маня метались по комнате, собирали какие-то вещи. Боря спрашивал маму: почему в комнате дым, почему нет окон, метаясь с места на место, бросаясь к пылающему пожару с криком: „Наташа, смотри, горит Корионова конюшня“.

Когда рвались снаряды и визжали осколки и пули, дрожа бросался к маме, прижимался к ней, спрашивая: „Зачем они стреляют?“ Мама бросала все и прятала Борю.

Городок превратился в горящее пламя. Женщины и дети прятались от рвущихся бомб и летящих пуль в кусты и ямы. Одни спокойно, другие что-то кричали, делая взмахи руками в воздух. Валялись окровавленные детские трупы. Женщины подбирали их и слали вечное проклятие хищникам.

…Самолеты метались группами и одиночками, одни на восток, другие на запад. Войсковые части мелкими группами перемещались на следующие рубежи, взаимно прикрывая одни других. Конные группы в большинстве двигались на северо-запад в направлении противника. Крупные пехотные части двигались на восток. Я не изучала военного дела, не знала тактических свойств, поэтому не могла сделать вывода в создавшейся обстановке, но выросла в военном городке и кое в чем разбиралась, полагаю, что отходила советская стрелковая дивизия, конница прикрывала ее отход. Грохотали пушки, плачуще визжали пули и осколки, стонала земля, дрожали здания и дребезжали окна. Горел лес, горели села и город Ломжа.

Солнечные лучи пробивались с большим трудом сквозь пылающее пламя и сплошную массу дыма. Все окружающее превратилось в черно-бурую массу с золотистой окраской.

Отдельные группы противника на автомашинах и мотоциклах неоднократно пытались врезаться в колонну советской дивизии, получали должный отпор и на больших скоростях уходили обратно, оставляя жертвы. Не помню, но, кажется, в 10 часов исчез гул самолетов. Наша конница сначала мелкими группами, а потом большими двигалась на запад, навстречу немецкому фашизму. Шли взводы, эскадроны и полки, шли красноармейца, командиры с нашего городка. С ними шел папа. Боря увидел папу, [за] кричал: „Мама, Наташа, смотрите – наши едут и папа. Я побегу к папе“. Мама крепко держала Борю и не выпускала из рук. К 14.00 наш городок был отгорожен от противника нашей конницей, и началась эвакуация семей начсостава. В городке стоял старший лейтенант Ткачев и группа красноармейцев на лошадях. Женщины подходили к Ткачеву, получали кое-какие указания, отправлялись в квартиры и укладывали вещи, вынося их в парадную.

На быстром ходу в городок въехала машина. Из кабинки, запыхавшись, выскочил лейтенант и доложил: „Станция Ломжа взорвана, поезда не ходят, командир полка приказал на обывательских подводах семьи командиров направить на ст. Белосток, которая находится в 80 километрах…“.

Вереницей потянулись подводы, за ними шли женщины, дети, старики, старухи. С семьями военнослужащих также тянулись мирные, безвинные жители, гнали коров, свиней, бежали собаки, кричали гуси. Никто не хотел расставаться со своими хозяевами, и никто не хотел оставаться на месте и попадать для дикой расправы немецкому фашизму.

Мама почему-то не выпускала из рук Борю, бедная предчувствовала, что придется расстаться навеки. Боря теперь забыл обо всем и знал только родную маму, жался к ней, не отрываясь,