Война глазами детей. Свидетельства очевидцев - Нина Константиновна Петрова

Мне казалось, что она была счастлива, не мучилась и не ощущала никакой боли, лежала мертвая. Я очнулась. Какие ужасные минуты мне пришлось пережить здесь.

Под золотыми лучами заходящего солнца слабый ветерок качал куски разорванных, окровавленных брюк, платьев, рубашек на трупах. Поле напоминало большую могилу с развивающимися красными, пропитанными кровью флажками, обозначая борцов, павших жертвой за родину.

Между трупами шевелились и стонали умирающие люди, одни спокойно, другие томились, жестикулируя руками, о чем-то просили. Просили, пытались подняться, но не могли. Один красноармеец подполз к колодцу, выпил, вернее, вылил на себя ушат с водой.

Женщины, старики и дети, и старухи, с лопатами в руках, под охраной немецких солдат, рыли большую яму. Боря лежал у моих ног, посиневший, с запекшейся кровью. На образ ребенка он не походил, напоминал что-то непонятное.

По-прежнему быстро водил глазами и был недвижим. Ручонка неестественно болталась, не имея ничего общего с телом. Я приложила свою руку к его [груди] – пульс еще бился. Сердце стучало в его маленькой груди, [он] хрипел. Все части тела были мертвы и недвижимы.

Маня лежала с остановившимся навсегда сердцем. Окровавленный кусок оторванного платья закрывал ее красивое лицо.

Капитан лежал под кустом с оторванной ногой. Лежал, скрипя зубами.

– Наташа, – спросил он, – немцы ушли? А как Боря?

– Немцы ушли, осталась охрана, Боря еще жив.

– Наташа, спасай Борю.

Красноармеец с оторванной рукой лежал спокойно. Не знаю, то ли он не ощущал, то ли боялся подняться, чтобы не пристрелили немецкие фашисты. Вороны стаями кружились над трупами в ожидании добычи.

У машины стонала мама.

– Деточка, пить! Пить! – вы[рывались] из ее уст жалкие звуки.

Я забыла обо всем и рвалась к маме, чтобы исполнить ее последнее желание. Но не могла. На жалкие стоны старушка бросилась с кувшином в руках, чтобы утолить ее жажду.

Немец-фашист выстрелил из револьвера, убил старушку наповал. Старушка, упав, выронила кувшин с водой. Я была возмущена нечеловеческим поведением немецкого палача. Потеряла равновесие, схватила кувшин и бросилась, чтобы спасти невинную старушку, но было поздно. Старушка лежала вверх лицом с разведенными руками, не шевелилась. Кровь сочилась по ее морщинистому лбу. Мама все стонала. Я бросилась к маме, чтобы утолить ее жажду. Солдат схватил меня за плечи и грубо толкнул на прежнее место. А мама стонала.

Я бросилась к маме. Она что-то прошептала, вытянула руки и ноги, подвела глаза под брови и прекратила дыхание.

– Мама, ты умираешь? – также шепотом спросила я. – Вы умираете, как многие другие честные и невинные женщины и дети. Умираешь ты, умирают бойцы, командиры и многие другие за дело партии Ленина-Сталина, во имя Родины. Спите. О вас никогда не забудут!..

Боря по-прежнему лежал недвижим. Степень его ранений я определить не могла, но по моему счету у него было 9 ран. Разложить их и описать в какой области были – затрудняюсь. Сомневаюсь в том, чтобы сумел это сделать профессор, разложить на 4-летнем ребенке 9 ранений. Солнце садилось за лес, издавая блеск цветных металлов на разбитых машинах.

Потянуло свежим воздухом. Изредка на отдельных трупах подымались то руки, то ноги.

Яма была уже готова. Мне было сделалось страшно и жутко среди трупов. Женщины, старики и старухи под конвоем немецких солдат носили и бросали в яму трупы, присыпая землей. Борю вместе с мамой и Маней бросили в яму и стали пересыпать землей. Я не могла перенести столько ужасов, варварства, дикости при издевательстве над живыми безвинными детьми. Потеряв равновесие, с безразличием ко всему я бросилась в яму.

– Что вы делаете? Он еще жив, ироды! – кричала я.

Немецкий офицер грубо толкнул меня, я упала, забыла меры предосторожности, не реагировала ни на какие боли, как кошка бросилась на офицера и ударом по руке вышибла у него револьвер. На мгновение все замерли – старики и дети, и старухи, и немецкий конвой – все устремили на меня взор. Немецкий офицер, как старая баба, от стыда смотрел на меня, не двигаясь. Не могу передать срок и время тишины, после чего немецкий офицер вскочил в яму и выбросил Борю. Я взяла Борю и ушла. Проходя мимо капитана, лежащего без ноги, он мне [про] шептал:

– Наташа, ты правильно поступила, как комсомолка, спеши, спасай Борю. Может быть, еще встретимся.

Ночь погрузилась во тьму. Я зашла в село Ярошевичи, света нигде не было. Боря как бревно лежал на вытянутых вперед руках. Мне было тяжело от двух ранений в моей голове. Я попыталась зайти в первый дом, а потом во второй и так обошла все село. Напуганные немецкими фашистами местные жители никто не пустил меня в квартиру.

Подошла к школе, которая была открыта и пуста, положила Борю на стол, села возле него и погрузилась в раздумье. Я не знала, что делать и куда идти. Боря ничего не говорил и по-прежнему не шевелился. Спустя несколько минут капитан без ноги и боец без руки, помогая друг другу, подползли к школе. Я помогла капитану переползти через порог и оказала ему помощь. Мне стало легче, ибо я была теперь не одна.

Раздались звуки разрывов летящих мин и бомб. Западная сторона школы охватилась пламенем, школа загорелась. Я схватила Борю, вышла из школы и стала помогать капитану выбираться из пламени.

– Наташа, меня ты не спасешь, спасай Борю, – просил капитан.

Не слушая капитана и вопреки его просьбе, спасала его, вытащила его из пламени. Схватила Борю и ушла в лес. Зашла в чащу леса, мне стало страшно, положила Борю под дерево и просидела до утра. Не могла придумать, что мне делать. На этом закончилось 27 июня 1941 года.

28 июня 1941 года утром немцы гнали этапом военных и гражданских. Немецкий солдат толкнул меня прикладом, жестом руки показал направление. Я взяла Борю и влилась в толку невольных людей, идущих на жестокую расправу и на истязание немецких фашистов.

В толпе угрюмых детей, людей встретила ряд знакомых товарищей и врача Машанова, которые мне помогли нести Борю и оказывали ему помощь так, чтобы не видели немцы. Этап двигался в беспорядке большим потоком почти без остановок.

В этапе были бойцы, командиры, старики, старухи, женщины и дети, большинство из них раненые, утомленные, усталые, недовольные, с поникшими головами в ожидании истощения и смерти.

Им не давали отдыха, пить, кушать, многие падали от тяжелых ран, переутомления и истощения. Их били прикладами, прикалывали штыками и бросали на полдороге.

Вороны стаями сопровождали этап в ожидании добычи.