Война глазами детей. Свидетельства очевидцев - Нина Константиновна Петрова

Как фашисты разминировали себе дорогу (Рассказ Васи Носикова)

Это было, когда ещё немцы наступали. Они подходили к городу Калинину. Захватив нашу деревню, они всех повыгоняли из домов и согнали в одно место, как стадо. А были у нас почти одни только женщины, старики да дети. Взрослые мужчины кто на фронт, кто в партизаны ушли.

Вот погнали нас, куда – и сами не знаем. Станем спрашивать – кричат, грозятся застрелить. Иди, не рассуждай.

Догнали они нас до следующей деревни. Переночевали мы там, а утром снова погнали. По дороге они ещё из двух деревень весь народ собрали и тоже к нам присоединили. Получилось так, что впереди шла деревня Юшино, за ней наша, Никоново, а за нами – Пьянково. Вот когда стали мы подходить к Волге – переправа там, мост большой, – фашисты нас с большака согнали прямо на поле, на целину.

– Марш, марш! – кричат. А сами все автоматами грозятся: автоматчики за нами шли.

Тут мы поняли, чего они от нас хотят, куда гонят. Наши, когда отходили, так подступы к переправе через Волгу заминировали, чтобы врагу не подойти легко к Волге. Так вот решили эти звери нас, живых людей, на минное поле послать.

Заплакали женщины, заголосили:

– Куда вы нас гоните, ироды! Не пойдем мы!

А немцы – стрелять. Вот как хочешь, так и делай: впереди – смерть, позади – смерть. Выбора нет никакого!

А эти звери за нами по большаку идут да все подальше от дороги нас отгоняют, чтобы пошире площадь захватить.

Первыми нарвались на мины юшинцы. Как взорвется мина, земля вверх столбом взлетает. Люди кричат, ребятишки плачут, к матерям жмутся. Такое страшное началось, что и рассказать нельзя. А как назад кто повернет, немцы сразу очередь из автомата.

Я шел со своими – с матерью да с Маней, сестрой старшей. Сестра меня за руку взяла, а сама плачет. И мать тоже плачет. А мне хоть и очень страшно было, но не плакал я, а только, помню, старался ступать в чей-нибудь след, чтобы на новую мину не наскочить. Почва-то сырая была, следы хорошо видны. Только немного мы с сестрой поотстали, а немец как вскинет автомат, прямо на нас. Побежали мы. И вдруг как взорвется мина под ногами – так и отбросило меня в сторону, как щепку. Немножко очнулся я. Смотрю, мать ко мне бежит, кричит не своим голосом. Но не дали автоматчики ко мне подойти – стрелять стали. Так уж я и не помню, что дальше было. Очнулся я уже в избе у колхозников, в какой-то деревне – подобрали меня. В ноге – боль нестерпимая. Оторвало по самую щиколотку, только на жилах и держалась. Теперь уж рана заживает, боль проходит, а ноги жалко: не смогу ведь я без ноги бойцом стать, а то бы я этим зверям отомстил за себя да за наших деревенских.

А мать с сестренкой так и не знаю где. Может быть, погибли. Много ведь тогда народу нашего погибло.

Ф. М—4. Оп. 1. Д. 28. Л. 8–9

История болезни

Зоя Феоктистова, 10 лет. Московская область, Волоколамский район, село Спасо-Помазкино. Поступила в детскую больницу имени Русакова 20 января 1942 года.

Клинический диагноз: гангрена пальцев обеих кистей после отморожения.

Лечащий врач Чумаевская

Из дневника педагога Вероники Александровны Никитиной

Воскресенье.

Сегодня выходной день. Раненые ребята хотят написать письма к себе в деревню, домой. Дома их дотла сожгли немецкие захватчики. Фашисты разрушили их деревни, замучили их родных. Но дети все-таки пишут домой: может быть, их письма дойдут.

Я обхожу палату, постельку за постелькой, и пишу под их диктовку.

– Вероника Александровна, напиши, а то у меня пальчики отморожены.

Под диктовку Зои Феоктистовой я пишу письмо её бабушке в селение Спасо-Помазкино. Вот что мне продиктовала Зоя:

«Я сама не могу писать. Наша учительница пишет, потому что пальчики у меня отморожены. Они скоро совсем отвалятся, а новые пальчики никогда-никогда больше не вырастут.

Если в нашей деревне остался кто-нибудь живой, пускай передаст письмо моей бабушке.

Бабушка, когда мы с мамой бежали от немцев, она взяла на руки Шурку и Юрика, а я – братца Витеньку. Мы бежали по целине. Снег был такой, что ноги у меня проваливались выше колен. И ещё был большой мороз.

У меня руки совсем замерзли, так что я братца выронила. Он закричал. Я хотела поднять, а пальчики гремят, как камушки. Я ничего не смогла. А сзади из школы бьют по нас немцы. Мама сказала, чтобы я скорей бежала. Мама тоже хотела скорей бежать – спасти хоть Шурку и Юрика. Только мама сразу упала. Я думала, она крикнет. Шурку и Юрика – тоже. А я поползла за народом. А немцы по нас били, били, почти всех убили.

Бабушка, до свидания. Я хочу к тебе приехать.

Твоя внучка Зоя».

– Готово, доченька, написано.

– Вероника Александровна, а я никогда не смогу писать? Ведь я умею, ведь я уже в третьем классе была.

– Ничего, доченька, ничего.

Что ещё могу я ответить этому искалеченному ребенку? Чем могу её утешить?

__ апреля.

У нашей Зои необыкновенная радость. У нее жива мать. Оказывается, она была тяжело ранена и лежала в госпитале. Мать разыскивала Зою, думала о ней, расспрашивала, бредила и вдруг узнала, что дочь жива, что она в нашей больнице.

Мать и дочь ещё не встретились, но встреча скоро произойдет – обе поправляются.

А братишку, того самого, которого Зоя уронила, когда у нее замерзали руки, подобрали наши бойцы. Они отогрели его, оттерли снегом, и он тоже жив.

Все это похоже на сказку, но все это настоящая, счастливая правда. Нянечки, врачи, сестры, все в нашем отделении радуются вместе с Зоей.

Рассказ Ординатора хирургического отделения Антонины Михайловны Кузнецовой

Он был маленький, как котенок. Его доставили к нам из сортировочного госпиталя. В сопроводительном документе не было ни его имени, ни фамилии, ни возраста. Против всех этих рубрик стояли вопросительные знаки. Было только известно, что отец и мать убиты, а ребёнок эвакуирован из Клина, да ещё против рубрики «медицинский диагноз» стояло: огнестрельное осколочное ранение грудной клетки.

Рана была видна и без особо тщательного осмотра. Она начиналась возле правой ключицы и занимала почти всю половину грудки. Мы определили, что ему самое большее – месяц: он весил