Воспоминания участников штурма Берлина - Анатолий Петрович Криворучко

воздух зеленую ракету — знак общей атаки. Тотчас со всех дворов на улицу ринулись группы солдат. Закидывая немцев ручными гранатами, наступающие устремились к Бранденбургским воротам.

Сержант Волик с развевающимся красным знаменем в левой руке первым подбежал к арке. С помощью капитана Дудина и красноармейца Лебедько он взобрался на ворота и, найдя пробоину в бронзовом коне, вставил в нее древко знамени.

4.11. В последние часы

Из дневников и писем 2 мая 1945 г.

Красноармеец А. Воробьев

Мне пришлось побывать в Рейхстаге, когда бои здесь кончились. На задымленных стенах были уже тысячи надписей, сделанных советскими воинами…

На одной из колонн прочел я наспех написанные мелом слова:

«От Пено до Берлина. Гвардии сержант Кунявин». Много воспоминаний пробудила в моей памяти эта надпись. Ты ли это, Петр Кунявин, мой славный давний товарищ, боевой соратник?!

Мы расстались с ним зимой 1943 г. на Северо-Западном фронте.

Многие знают маленький поселок Пено, затерянный среди лесов Калининской области. Этот поселок прославлен Лизой Чайкиной.

Там, в Пено, я был у пулеметчика Кунявина вторым номером, и оттуда мы пошли с ним в наступление.

В одной ожесточенной схватке мы оба были ранены и после боя оказались рядом на носилках в медсанбате. И тут Кунявин сказал мне не то шутя, не то серьезно:

— Ну, браток, если попадем мы в разные госпитали, то, значит, встретимся только в Берлине.

Мы попали в разные госпитали, а потом где я только не воевал, но о Кунявине не слышал.

Обойдя залы Рейхстага, я снова вернулся к колонне и к подписи гвардии сержанта Кунявина добавил свою. Доведется ли моему боевому другу узнать, что мы вместе брали Берлин?

Гвардии красноармеец И. Коблик

2 мая наша рота занимала один из полусгоревших кварталов вблизи Рейхстага. Немцы старались прорваться через наш участок. В 6 часов утра после небольшой артподготовки они атаковали дом, занятый нами. С гранатами в руках они рвались к проломам в стенах и к окнам. К этому времени у нас как раз вышли боеприпасы. Пришлось бегать по развалинам в поисках гранат и патронов. Их много тут осталось еще от боя за этот дом.

Пока часть бойцов была занята добычей боеприпасов, пятерым гитлеровцам удалось проскочить через один из проломов во двор. Первым появился немецкий офицер. Я выстрелил в него, но не попал, а он в это время метнул в меня гранату. На счастье, она упала, не долетев до меня, и, разорвавшись, только забросала обломками кирпичей. Я выстрелил во второй раз, и тут гитлеровцу пришел конец. Остальные немцы, видя, что их начальник убит, кинулись было назад. Но наши пули догнали и положили их на месте; одному только удалось уйти.

После этого мы замечаем, что стало что-то тихо, на улице мало кто живой виден. Мы думаем: надо держаться, верно, перед боем это тихо. И вдруг является к нам связной с командного пункта роты с приказом прекратить огонь. Мы только глаза вытаращили. Не думали, что в этот час и всей войне в Берлине конец. Вылезли мы на улицу, грязные, чумазые — ведь 7 суток сидели здесь, в развалинах. Стали собирать по улицам немцев, тех, кто не успел удрать из этого квартала, и собрали их сотен до трех. Выстроили пленных и отправили под конвоем, а сами пошли приводить себя в человеческий вид.

Гвардии младший сержант С. Шкутенко

Вечером 1 мая после жаркого боя за здание Рейхстага мы наконец получили возможность отдохнуть. Отбив железные двери какого-то подвала, мы решили здесь расположиться, чтоб справить первомайский праздник.

Зажгли свечи. Нашим взорам представились три больших штабеля бумаги.

Эти штабеля пригодились нам: из пачек бумаги были сооружены столы и скамьи. Мы засели за праздничный ужин, а затем на постелях из того же материала кое-кто из нас прикорнул. Большинство, несмотря на зверскую усталость, не сомкнуло глаз.

Ночь пролетела незаметно в разговорах. Наступил рассвет, и мы покинули нашу спальню. Мы вышли на улицу, которая была ничья. Я шел впереди, за мной человек двадцать, связисты и разведчики.

Вот здание оперного театра. По противоположной стороне улицы пробираемся дальше к центру. Вдруг пулеметная очередь — прямо на нас. Все обошлось благополучно, никого не задело. Стремительным броском мы перебежали под укрытие стены соседнего здания. Дальше идти нельзя: мы одни ушли вперед на целый квартал!

К счастью, в этот момент из-за угла показался наш тяжелый танк. Я указал танкистам направление, откуда бил пулемет. Танк развернул башню и послал в указанном направлении два снаряда. Разрывы потрясли пустынные, безмолвные улицы. И снова все стихло. Так прошло минут десять — поразительная тишина! и вдруг, как по сигналу, сразу отовсюду стали появляться вооруженные и безоружные немецкие солдаты. Через несколько минут на перекрестке уже собралась тысячная толпа. Немцы повылезали из своих нор, чтобы сдаться нам в плен.

Мы подумали, что нам делать с ними, — нас было слишком мало, чтобы взять их всех под конвой. Пришлось приказать им строиться в колонны и под командой своих же офицеров направляться в сторону наших войск.

Только успели мы отправить последнюю партию, как из-за угла прямо на нас строевым шагом вышла вооруженная колонна человек в двести во главе с офицером. Я вышел на середину перекрестка. В 5 метрах от меня немецкий офицер остановил колонну, повернулся ко мне, расстегнул кобуру, вынул пистолет и, подойдя поближе, вручил его мне. Затем отошел на три шага, стал и ждет. Я приказал колонне сложить оружие. Офицер ответил, что солдаты согласны сложить оружие лишь в том случае, если им гарантируют жизнь, так как отряд является ударной колонной войск СС.

— Пленных мы не расстреливаем, — ответил я.

Солдаты, проворно сложив на тротуаре винтовки, автоматы и противогазы, снова построились в колонну. Каску не снял никто. Спрашиваю:

— Почему не сняли каски? Ведь никто не стреляет.

— Нет, — последовал ответ, — мы останемся в касках, потому что идет дождь…

Я позволил им идти в плен в касках, раз им это уж так нравится. Впрочем, пройдя метров тридцать, они стали сбрасывать каски на мостовую…

Гвардии сержант Г. Чернышев

Сегодня я со своим другом связистом Кукшиным стоял у здания Рейхстага. Вижу, что Кукшин задумался чего-то. Спрашиваю:

— Ты чего, Кукшин, задумался?

Он молчит. Потом он высказал свою мысль:

— А як нэ вэлыка була у Гитлера сыла, а мы ее зломыли.

Гвардии старший сержант Н. Глушко

Что пережил я сегодня — этого описать нельзя, невозможно. Это день долгожданный, незабываемый.