В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

– Питер, в чем дело?

– Я теряюсь перед экзаменаторами. Мне становится страшно, и я все забываю, – отвечал он.

В группе моих учеников оказался начальник Питера, часто летавший с ним во время боевых действий.

Я спросил его, как Питер вел себя в минуты опасности.

– Знаете, я никогда не видел такого спокойного офицера, как Питер. Он был наблюдателем и должен был лежать в особом отсеке самолета, куда можно было забираться только ползком. В случае катастрофы у других членов команды был шанс выброситься из самолета. У Питера же такого шанса не было, но он относился к этому совершенно флегматически.

Я сказал Питеру об этом отзыве о нем его боевого начальника.

Он как-то застенчиво улыбнулся и ответил:

– Но ведь тут совсем другое. Тогда нам не полагалось бояться, а здесь, в посольских помещениях, слишком важно, и это располагает к боязни.

Эта моя разнообразная деятельность отнимала у меня немало времени, но давала нам спокойно жить и даже что-то посылать Наташе в Америку. Первое время ей там пришлось нелегко, к тому же она заболела и провела больше года в санатории. Конечно, мы очень беспокоились об ее болезни. Но, по счастью для нас, было закрыто самое страшное. Ее не стало в 1955 году, когда мы втроем были уже в Соединенных Штатах.

Несмотря на мою занятость из-за заработка, я все же мог уделять несколько часов в день на писание повести из жизни духовенства в советских концлагерях. Повесть эту я закончил, назвав ее «Неприступная крепость». Но кроме отдельных отрывков, появившихся в русских газетах и журналах, она никогда не была напечатана целиком. В этот же период моей жизни я написал также книгу по-французски о русских святых. Мой французский поправил молодой французский семинарист. Эта рукопись тоже никогда не была, и я думаю, никогда не будет напечатана. У меня нет времени списываться с французскими издателями, а после меня во Франции было издано несколько книг о русских святых. Но работа над этой книгой – я описывал жизнь нескольких святых в течение каждого столетия – была для меня не только большим удовлетворением, но и большой духовной радостью. Углубляясь в писание этой книги, я почувствовал ту духовную высоту, на которую способны были подниматься русские служители благочестия, достигавшие святости. Я ясно ощутил светящую духовность многих из них.

Моя жена и мать ездили в Париж и в Медон, где мы жили до эвакуации из Парижа, только в церковь и по каким-либо неотложным делам или в гости.

К нам в Версаль приезжало, особенно на уикенды, все больше и больше друзей и знакомых. Весной и летом приятно было сидеть в своем саду под старинными деревьями. У нас там бывали настоящие гардэн партии[518].

В Версале после войны мы с головой окунулись в русские дела, за которыми мы могли только издали следить в течение военных лет.

Главные заботы были связаны с положением совершенно бесправных русских, вывезенных немцами из Советского Союза или двигавшихся вслед их отступающей немецкой армией. Эти новые беженцы от коммунизма больше всего боялись возвращения под власть Советов, а мало осведомленные начальники союзных армий, да и их правительства, начали насильственную репатриацию. Активная антикоммунистическая старая русская эмиграция рьяно взялась за защиту этих новых российских беженцев.

Положение, однако, усложнялось тем, что вследствие военных событий произошел резкий раскол в рядах старой эмиграции. Незначительное меньшинство поверило в то, что советская власть в корне изменилась и что Советский Союз вновь превратился в Россию.

Успехи Советской армии во второй половине войны не могли не произвести впечатления на часть старой русской антикоммунистической эмиграции. Не только рядовые, мало разбиравшиеся в ходе событий эмигранты, но даже некоторые генералы, адмиралы, епископы, писатели и политические руководители эмиграции изменили свое отношение к советской власти. Они сделались советскими патриотами, т. е. сторонниками советской власти, считая, что если она нанесла поражение германской армии и дошла до Берлина, то значит надо поддерживать ее. При этом они закрывали глаза на то, что без очень широкой помощи западных союзников этот успех советской армии был бы невозможен. Они просто не хотели об этом думать. У людей, уставших от жизни без родины, появилось ложное представление, что там, на родине, произошли какие-то перемены, дающие возможность возвращения. Естественно, что советская власть поддерживала эти настроения среди части эмиграции. В Париже появились две просоветских газеты, «Русские новости» и «Советский патриот». У твердых же антибольшевиков в первые месяцы после войны во Франции не было никакой прессы. Две больших газеты – «Последние новости» и «Возрождение» закрылись в начале войны. Их сотрудники разбрелись по всему свету. Возникнуть же новым антикоммунистическим органам печати, казалось, не было никакой возможности. В конце сороковых годов буквально каким-то чудом возникла при помощи христианского профессионального союза вначале очень маленькая, почти листок, газетка, «Русская мысль». Несомненная заслуга осуществления этой трудной затеи принадлежит Владимиру Александровичу Лазаревскому[519], русскому журналисту, хорошо знакомому с типографским делом, что было очень существенно.

В первый момент после освобождения Парижа это просоветское движение среди эмиграции приняло такие размеры, что даже представитель эмиграции, бывший посол Временного правительства В. А. Маклаков нашел необходимым во главе со своими единомышленниками посетить советского посла. В своей переписке с моей матерью, когда она еще была в Гренобле, Маклаков старался убедить ее в необходимости этого посещения советского посольства, на том основании, что коммунистическая власть в России якобы изменилась. Моя мать, наоборот, убеждала его, что все это только одна видимость, объясняемая желанием тех, кто хотел изменения власти.

Оба руководителя русской православной церкви в Париже, митрополит Евлогий[520] и митрополит Серафим, также были полны радужных надежд, считая, что отношение советской власти к церкви совершенно изменилось. Впрочем, митр. Серафим делал соответственные публичные заявления в значительной степени по личным соображениям. Во время войны он тесно связался с гитлеровской властью и считал, что его вольтфас[521] в сторону Советов может спасти его от неприятностей и больших затруднений. В этом он не ошибся, и, в конце концов, уехал в СССР, где и умер спокойно в монастыре. Митрополит же Евлогий уже был сильно болен и находился под полным влиянием окружавших его лиц, в том числе некоторого медицинского персонала. Его преемник, митрополит Владимир спас положение, отойдя от Московской Патриархии. Зарубежную же церковь во Франции, которую возглавлял митр. Серафим, старавшийся подчинить ее Патриархии, спас почти никому не известный престарелый архимандрит Сергий Купферман, еврей по происхождению, твердо заявивший, что он ни при каких