В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

обстоятельствах не отдаст свою приходскую церковь под юрисдикцию Московской Патриархии. Маленькая медонская приходская церковь благодаря твердости о. Сергия превратилась сперва де-факто почти в кафедральный собор, а позже епископ Нафанаил, поставленный Зарубежным Синодам, учредил в ней свою кафедру.

Советское правительство восстановило советское гражданство эмигрантов, которого они были лишены еще в двадцатых годах. Всем желавшим было дано право получить советские паспорта. Получение советского паспорта не означало обязательного отъезда в Советский Союз.

Только одно советское посольство в Париже знает, какое число русских эмигрантов подало прошения о получении советских паспортов. В. А. Маклаков уверял меня, что число этих лиц не превышало 10–15 процентов общего числа эмигрантов.

Процедура получения советского паспорта состояла из двух этапов. Сперва бесподданные эмигранты или так называемые нансенисты приходили в консульство и подавали прошение о получении паспорта. А затем, через несколько недель, их вызывали и вручали им паспорт.

Маклаков уверял меня, что немало лиц, подавших прошения о получении паспорта, потом приходило к нему и спрашивало, что им делать, чтобы считать, что такого заявления они не подали.

Среди таких лиц была и титулованная монахиня, которую Маклаков знал с детства.

– Я сравнил ее просьбу с обращением ко мне монахини, которая согрешила бы, а потом пришла бы к своему епископу с просьбой не считать, что она согрешила, – сказал мне Маклаков, лукаво улыбаясь.

Однако в известной степени он сам был повинен в появлении таких заблудших овец, так как ездил в советское посольство для разговоров. Сам он советского паспорта, конечно, не взял, но тем, что посетил советское посольство, подтолкнул многих на этот шаг.

Позже это увлечение советскими паспортами начало остывать, и многие стали хлопотать о восстановлении их в беженском положении и возвращении им нансеновского паспорта, что было не так легко сделать.

Однако среди русских эмигрантов оказались упорные и активные советские патриоты разных категорий, помогавшие советским агентам. Одни просто выслеживали новых советских беженцев и заманивали их в советские ловушки, а советчикам была дана инструкция из Москвы ловить каждого нового беженца и по возможности скорее отправлять его назад в Советский Союз. Чин советского посольства мчался из Парижа на другой конец Франции, если там ему представлялась возможность поймать хотя бы одну молоденькую девушку, никакого отношения к политике не имевшую. Другие сотрудничали в совпатриотических изданиях, третьи просто открыто поступали на советскую службу. Многие из этих перебежчиков явились во Франции в советский лагерь, потом порвали с ним, одни по соображениям личного расчета, другие по принципиальным соображениям. Однако только очень немногие из них делали публичные заявления о разрыве с советской властью ввиду того, что она ни в чем не изменилась. Мне известен только один титулованный старый беженец из молодых, у которого хватило гражданского мужества сделать такое заявление. Говоря о другом типе людей, я могу указать на довольно известного критика и поэта в довоенной эмиграции, который смылся от Советов совершенно молча и потихоньку, без всякого публичного шума, снова стал писать в эмигрантской печати.

Даже такие выдающиеся люди, как философ Бердяев, одно время были соблазнены советчиной. Бердяев писал в одной из двух просоветских газет в Париже, что истинная свобода существует только в Советском Союзе. Поскольку я помню, в этих газетах появилась только одна статья Бердяева, написанная в таком тоне. После ее появления он довольно скоро умер.

Первое время после перемирия у некоторых убежденных русских антикоммунистов существовала надежда на то, что союзники начнут какие-то действия, чтобы изменить советский строй. Моя мать начала переписку с Англией и даже с Америкой, чтобы выяснить, существует ли действительно возможность таких действий. Из полученных ею ответов из Англии от людей, знающих общее политическое положение, и даже очень влиятельных, она сразу поняла, что только мечтательные русские антикоммунистические фантазеры могут надеяться на такие действия союзников. Как человек реальных возможностей, она вскоре перестала даже говорить об этом.

Но появились конкретные задачи не гуманитарного характера, в разрешении которых политически настроенные старые русские эмигранты считали своей обязанностью всячески помогать новым беженцам из Советского Союза, и чтобы не допустить принудительной репатриации их. Это касалось вопроса сотен тысяч, если не миллиона людей. Советская власть настаивала на их возвращении, большинство же из них яростно сопротивлялось против этого, доходя даже до самоубийства.

Надо было каким-то образом предотвратить насильственную репатриацию. Война рассеяла эмигрантские организации, как политические, так и благотворительные. Необходимо было сколачивать их в срочном порядке.

Остатками этих организаций был составлен соответственный меморандум президенту Трумэну[522], но я далеко не уверен, что он дошел до Вашингтона.

Во Францию стали просачиваться из Германии и Австрии, больше в одиночном порядке, эти новые русские беженцы от коммунизма. Среди них были люди разных положений – ученые, писатели, художники, инженеры, доктора, офицеры Советской армии, но также и люди без всяких квалификаций, включая рабочих и крестьян. Встречи и общение с ними было для старых русских эмигрантов большим утешением. Мы увидели перед собой россиян разных возрастов и положений, которые по своим политическим симпатиям и антипатиям в основном мало отличались от нас, несмотря на четверть века стараний советской коммунистической власти переделать их души. Советчикам только удалось наложить на них специфический советский внешний отпечаток. А в этом советские руководители совсем не были заинтересованы, так как этот отпечаток, прилаживаясь к характеру созданной в СССР жизни, в то же время формировал в людях черты, невыгодные для укрепления советского строя, а именно то, что Советы называют «антисоциальным» характером в людях. Из лиц, проживших четверть века под коммунизмом и подвергавшимся всяческим опытам коммунистической диктатуры, выросли твердые индивидуальности, интересовавшиеся только своей личной жизнью и возможностями как можно лучше устроиться. Советам не удалось превратить человека в коммунистического энтузиаста, но они сформировали защитный от коммунизма тип человека, научившегося ловко отвиливать от всех советских попыток переделать человеческую психологию. Соприкоснувшись с Западной Европой, даже еще не окончательно освободившейся от сурового военного режима и не восстановившей сразу после войны свою традиционную свободу, новые беженцы из СССР сразу почувствовали дух свободы и быстро начали приспособляться к нему.

Их больше всего поражало непонимание иностранцами ни положения в Советском Союзе, ни психологии коммунистической власти и ее основных стремлений. Они настойчиво просили нас, старых эмигрантов, с которыми у них сразу установился общий язык, разъяснить иностранцам истинное положение вещей в Стране Советов. Когда же мы отвечали, что нам просто не верят или же нас не хотят слушать, то они только удивленно на нас смотрели и говорили:

– Как же это можно не верить, когда все так