Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

«Звенела в ушах тишина»

Автор редко и только ближе к концу романа может сказать просто: «Наступила тишина» или «Глухую тишину нарушал лишь монотонный, усыпляющий звон кузнечиков». Или «С полчаса глухая покоилась тишина», «тишина легла, как тень облака». Гораздо чаще он прибегает в изображении тишины к более сложным сравнениям и оборотам речи. Вот только несколько характерных для романа примеров:

«Баюкающая звенела в ушах тишина» (III, гл. 5).

«Мирная, неописуемо сладкая баюкалась осенняя тишина» (III, гл. 18).

«Мягкая, ночная, ласковая тишина паслась на лугу» (IV, гл. 15).

«Степь, как чаша, до краев налитая тишиной, таила в складках балок грустные отсветы дня» (V, гл. 28).

«Подолгу стоял на крыльце, повитый черной, шелково шелестящей тишиной» (VI, гл. 10).

«С минуту черная полоскалась тишина» (VI, гл. 3).

«Кругом мертвела сказочная тишина» (VI, гл. 27).

«Зачарованная ткалась тишина» (VI, гл. 12).

Есть в романе «величавая и строгая тишина, предшествующая смерти». Есть просто «глухая тишина». Есть даже так: «Тишина стояла непроницаемая. На правом фланге громила наступающих австрийская артиллерия, и частой строчкой прошивали слух пулеметы».

Только в последней части романа автор упрощает свой язык, хотя и сохраняет в основе свой художественный почерк. О тишине он пишет просто: «В мертвенном молчании лежала степь» (VIII, гл. 6) или «Только перед рассветом устанавливалась над Обдоньем тишина» (VIII, гл. 1).

Другие особенности художественного почерка «Тихого Дона»

Не проводя подробного анализа и даже без комментариев я приведу ниже другие особенности художественного почерка автора «Тихого Дона», которые бросаются в глаза внимательному читателю. Так, например, автор любит такие обороты речи, в которых совмещаются, казалось бы, несовместимые определения: «Огневые колючки холода» (II, гл. 18) или «изжелта чернели» (VI, гл. 2). «Запах мороза» может появиться у Шолохова в «жарко натопленной кухне». Очень часто применяются в романе глагольные метафоры, причем обычно в нестандартном виде: «горбатилась дорога», «горбатились облака», «Ягодное корежилось», «Каруселилась голубая и нежная прядка леса» (II, гл. 30). «Охнула земля». «Небо нахмарилось».

Многие шолоховеды отмечали, что автор употребляет слово «немо» в смысле «глухо»: «немо громыхал», «выстрелы немо захлопали где-то за станицей», «приклад немо вызванивал по манерке», «толпа немо молчала».

Автор часто использует слово «сапно»: «сапно дышал ветер», «сапно дышала Наталья». В своих красках и метафорах автор часто неэкономен, но, напротив, избыточен, но этот избыток не раздражает читателя, но создает определенное настроение. Вот типичный пример:

«В садах желтел лист, от черенка наливался предсмертным багрянцем, и издали было похоже, что деревья в рваных ранах и кровоточат рудой древесной кровью» (III, гл. 10). Или: «И величавая, строгая тишина, предшествующая смерти, покорно и мягко, как обычная тень, легла над степью и логом».

В ряде своих описаний автор грешит излишним натурализмом. Читать эти строки неприятно, и я их не буду здесь цитировать. Малоприятно читать о том, как жует и выплевывает пищу генерал Листницкий, страдающий какой-то тяжелой желудочной болезнью. Тяжело читать и о лице мертвого Пантелея Прокофьевича.

В романе «Тихий Дон» используется много редких словообразований или новых словообразований, придуманных самим автором: «надвершие тучи», «окомолок усов», «предзимняя наволочь», «прожелтень сосны», «брузжали», а не «жужжали», пулемет или сорока «чечекают», месяц или ветер «казакуют», «зеленая гривка верб отножиной выходившая из придонского леса» (VI, гл. 11), «ледозвонили заморозки» (II, гл. 15). Мы знаем слово «ежась» или «поеживаться». Но у Шолохова Штокман «ежил улыбкой губы» (VI, гл. 39).

Некоторые из словообразований понятны только в контексте. Что за слово «бестучье»? Но вот контекст: «А днями – зной, духота, мглистое курево. На выцветшей голубени неба – нещадное солнце, бестучье, да коричневые стальные, полукружья распростертых крыльев коршуна» (VI, гл. 6).

«Мавра торочила на проулке бабьей толпе».

«Наталья залопотала перед отцом».

«Петро расхребенил ворота».

У романа свой язык, который трудно спутать с языком других авторов. «Улыбка жиганула Митьку крапивным укусом», «На туп знакомых ей шагов повернула голову». «Тот примял поле шляпы тяжелой связкой пальцев, ответил холодно, четко, как нерусский, выговаривая каждый слог: “Будьте здоровы”». Это все фразы из «Тихого Дона».

Раздел V. Война и смерть на страницах «Тихого Дона»

«Тихий Дон» как военный роман

Я уже писал выше, что в моей библиотеке есть много изданий романа «Тихий Дон» в том числе и в серии «Мировой военный роман». И действительно, это один из лучших российских романов не только о временах Гражданской, но и Первой мировой войны. В отличие от стран Европы в России и в СССР мало художественных произведений о Первой мировой войне. Ее заслонила в народном сознании и в литературе Гражданская война, оказавшаяся много более тяжелой, чем война мировая. В «Тихом Доне» нет цельной картины Первой мировой войны, а даются лишь эпизоды, которые автор получил из рассказов людей, прошедших войну. Многие эпизоды взяты из текущей печати тех лет и месяцев. Ниже я приведу лишь несколько эпизодов, которые вошли в роман. Вот краткая картина боя в сентябре 1914 года на полях Галиции, боя, в котором Григорий Мелехов был в первый раз ранен:

«Все напряженно вслушивались, но тишина стояла непроницаемая. На правом фланге громила наступающих австрийская артиллерия, и частой строчкой прошивали слух пулеметы.

Мелехов Григорий оглядывал взвод. Казаки нервничали, кони беспокоились, будто овод жалил. Чубатый, повесив на луку фуражку, вытирал сизую потную лысину, рядом с Григорием жадно напивался махорочным дымом Мишка Кошевой. Все предметы вокруг были отчетливы и преувеличенно реальны, – так бывает, когда не спишь всю ночь.

Сотни простояли в резерве часа три. Стрельба утихала и нарастала с новой силой. Над ними прострекотал и дал несколько кругов чей-то аэроплан. Он кружился на недоступной высоте и полетел на восток, забирая все выше; под ним в голубом плесе вспыхнули молочные дымки шрапнельных разрывов: били из зенитки.

Резерв ввели в дело к полудню. Уже искурен был весь запас махорки, и люди изнывали в ожидании, когда прискакал ординарец-гусар. Сейчас же командир 4-й сотни вывел сотню на просеку и повел куда-то в сторону (Григорию показалось, что они едут назад). Минут двадцать ехали по чаще, смяв построение. К ним все ближе подползали звуки боя; где-то неподалеку, сзади беглым огнем садила батарея; над ними с клекотом и скрежетом, одолевая сопротивление воздуха, проносились снаряды. Сотня, расчлененная блужданием по лесу, в беспорядке высыпала на чистое поле. В полуверсте от них на опушке венгерские гусары рубили прислугу русской батареи.

– Сотня, стройся!

Не успели разомкнуть строй:

– Сотня, шашки вон, в атаку марш-э-марш!

Голубой ливень клинков. Сотня, увеличивая рысь, перешла в намет.

Возле запряжки крайнего орудия суетилось человек шесть венгерских гусар. Один из них тянул под уздцы взноровившихся лошадей; второй бил их палашом, остальные, спешенные, пытались стронуть орудие, помогали, вцепившись в спицы колес. В стороне на куцехвостой шоколадной масти кобылице гарцевал офицер. Он отдавал приказания. Венгерцы увидели казаков и, бросив орудие, поскакали.

“Вот так, вот так, вот так!” – мысленно отсчитывал Григорий конские броски. Нога его на секунду потеряла стремя, и он, чувствуя свое неустойчивое положение на седле, ловил стремя с внутренним страхом; свесившись, поймал, вдел носок и, подняв глаза, увидел орудийную запряжку шестерней, на передней – обнявшего руками конскую шею зарубленного ездового, в заплавленной кровью и мозгами рубахе. Копыта коня опустились на хрустнувшее под ними тело убитого номерного. Возле опрокинутого зарядного ящика лежало еще двое, третий навзничь распластался на лафете. Опередив Григория, скакал Силантьев. Его почти в упор застрелил венгерский офицер на куцехвостой кобыле. Подпрыгнув на седле, Силантьев падал, ловил, обнимал руками голубую даль… Григорий дернул поводья, норовя зайти с правой, подручной стороны, чтоб удобнее было рубить; офицер, заметив его маневр, выстрелил из-под руки. Он расстрелял в Григория револьверную обойму и выхватил