Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

– Где-то тут, поблизу…

Прошли еще шагов сто. Шайка станичных собак подалась от них с воем и брехом. Петро бросил носилки, хрипло шепнул:

– Пойдем назад! Ну его к…! Не один черт, где ему лежать? Ох связался я… Упросила нечистая сила!

– Чего же ты оробел? Пойдем! – посмеивался казак.

Дошли. Около раскидистого застарелого куста краснотала снег был плотно умят, смешан с песком. От него лучами расходились людские следы и низаная мережка собачьих…

…Петро по рыжеватой бороде угадал Мирона Григорьевича. Он вытащил свата за кушак, взвалил туловище на носилки. Казак, покашливая, закидывал яму; прилаживаясь к ручкам носилок, недовольно бормотал:

– Надо бы подъехать на санях к соснам. То-то дураки мы! В нем, в кабане, добрых пять пудов. А по снегу стрямко идтить.

Петро раздвинул отходившие свое ноги покойника, взялся за поручни.

До зари он пьянствовал в курене у казака. Мирон Григорьевич, закутанный в полог, дожидался в санях. Коня, спьяну, привязал Петро к этим же саням, и тот все время стоял, до отказа вытянув на недоузке голову, всхрапывая, прядая ушами. К сену так и не притронулся, чуя покойника.

Чуть посерел восход, Петро был уже в хуторе. Он ехал лугом, гнал без передышки. Позади выбивала по подоске голова Мирона Григорьевича. Петро раза два останавливался, совал под голову ему мочалистое луговое сено. Привез он свата прямо домой. Мертвому хозяину отворила ворота любимая дочь Грипашка и кинулась от саней в сторону, в сугроб. Как мучной куль, на плече внес Петро в просторную кухню свата, осторожно опустил на стол, заранее застланный холстинной дорожкой. Лукинична, выплакавшая все слезы, ползала в ногах мужа, опрятно одетых в белые смертные чулки, осиплая, простоволосая.

– Думала, войдешь ты на своих ноженьках, хозяин наш, а тебя внесли, – чуть слышались ее шепот и всхлипы, дико похожие на смех.

Петро из горенки вывел под руку деда Гришаку. Старик весь ходил ходуном, словно пол под его ногами зыбился трясиной. Но к столу подошел молодцевато, стал в изголовье.

– Ну, здорово, Мирон! Вот как пришлось, сынок, свидеться… – Перекрестился, поцеловал измазанный желтой глиной ледяной лоб. – Миронушка, скоро и я… – Голос его поднялся до стенящего визга. Словно боясь проговориться, дед Гришака проворным, не стариковским движением донес руку до рта, привалился к столу.

Спазма волчьей хваткой взяла Петра за глотку. Он потихоньку вышел на баз, к причаленному у крыльца коню» (VI, гл. 23).

Равнодушно читать такие страницы невозможно, а это большая часть текста. Хватает в романе и описаний разного рода исключительных ситуаций, но и эти описания поражают густотой художественного текста. Не все казаки из северных хуторов и станиц открыли фронт красным. Часть из них решила отступать за Донец, и шли они на юг в зимнюю непогоду через те же северные хутора. С волнением и беспокойством семья Мелеховых ждала прихода красных и провожала в отступление своих же однополчан. Вот один лишь эпизод из этих тревожных дней:

«С утра быстро посыпал снег. Выйдя на баз, Григорий увидел, как из-за Дона на переезд ввалился чернеющий ком людей. Лошади восьмеркой тащили что-то, слышались говор, понуканье, матерная ругань. Сквозь метель, как в тумане, маячили седые силуэты людей и лошадей. Григорий по четверной упряжке угадал: “Батарея… Неужели красные?” От этой мысли сдвоило сердце, но, поразмыслив, он успокоил себя.

Раздерганная толпа приближалась к хутору, далеко обогнув черное, глядевшее в небо жерло полыньи. Но на выезде переднее орудие, сломав подмытый у берега ледок, обрушилось одним колесом. Ветер донес крик ездовых, хруст крошащегося льда и торопкий, оскользающийся перебор лошадиных копыт. Григорий прошел на скотиний баз, осторожно выглянул. На шинелях всадников разглядел засыпанные снегом погоны, по обличью угадал казаков.

Минут пять спустя в ворота въехал на рослом ширококрупом коне стариковатый вахмистр. Он слез у крыльца, чумбур привязал к перилам, вошел в курень.

– Кто тут хозяин? – спросил он, поздоровавшись.

– Я, – ответил Пантелей Прокофьевич, испуганно ждавший следующего вопроса: “А почему ваши казаки дома?”

Но вахмистр кулаком расправил белые от снега, витые и длинные, как аксельбанты, усы, попросил:

– Станишники! Помогите ради Христа выручить орудие! Провалилось у берега по самые ося… Может, бечевы есть? Это какой хутор? Заблудились мы. Нам бы в Еланскую станицу надо, но такая посыпала – зги не видать. Маршрут мы потеряли, а тут красные вот-вот хвост прищемют.

– Я не знаю, ей-богу… – замялся старик.

– Чего тут знать! Вон у вас казаки какие… Нам и людей бы – надо помочь.

– Хвораю я, – сбрехнул Пантелей Прокофьевич.

– Что ж вы, братцы! – Вахмистр, как волк, не поворачивая шеи, оглядел всех. Голос его будто помолодел и выправился. – Аль вы не казаки? Значит, нехай пропадает войсковое имущество? Я за командира батареи остался. Офицеры поразбегались, неделю вот с коня не схожу, обморозился. Пальцы на ноге поотпали. Но я жизни решуся, а батареи не брошу! А вы… Тут нечего! Добром не хотите, – я зараз кликну казаков, и мы вас… – вахмистр со слезой и гневом выкрикнул: – Заставим, сукины сыны! Большевики! В гроб вашу мать! Мы тебя, дед, самого запрягем, коли хошь! Иди народ кличь, а не пойдут, накажи Бог, вернусь на энтот бок и хутор ваш весь с землей смешаю…

Он говорил как человек, не совсем уверенный в своей силе. Григорию стало жаль его. Схватил шапку, сурово, не глянув на расходившегося вахмистра, сказал:

– Ты не разоряйся. Нечего тут! Выручить помогем, а там езжай с Богом.

Положив плетни, батарею переправили. Народу сошлось немало. Аникушка, Христоня, Томилин Иван, Мелеховы и с десяток баб при помощи батарейцев выкатили орудия и зарядные ящики, пособили лошадям взять подъем. Обмерзшие колеса не крутились, гальмовали по снегу. Истощенные лошади трудно брали самую малую горку. Номера, половина которых разбежалась, шли пешком. Вахмистр снял шапку, поклонился, поблагодарил помогавших и, поворачиваясь в седле, негромко приказал:

– Батарея, за мной!

Вслед ему Григорий глядел почтительно, с недоверчивым изумлением. Петро подошел, пожевал ус и, словно отвечая на мысль Григория, сказал:

– Кабы все такие были! Вот как надо тихий Дон-то оборонять!

– Ты про усатого? Про вахмистра? – спросил захлюстанный по уши Христоня. – И гляди, стал быть, дотянет свои пушки. Как он, язви его, на меня плетью замахнись! И вдарил бы, стал быть человек в отчаянности. Я не хотел иттить, а потом, признаться, спужался. Хучь и валенков нету, а пошел. И скажи, на что ему, дураку, эти пушки? Как шкодливая свинья с колодкой: и трудно, и не на добро, а тянет…

Казаки разошлись, молча улыбаясь» (VI, гл. 15).

Донской казачий диалект и просторечья

Русский язык не слишком богат на разные областные диалекты, но Область Войска Донского представляла на этот счет исключение: здесь выработался за несколько столетий своеобразный казачий говор, и он богато представлен в романе «Тихий Дон». Простые казаки – герои романа – говорят на его страницах обычно тем же самым языком, которым они говорят друг с другом и в обычной жизни. Это придает роману особый колорит, хотя это и вызывало возражения и раздражение некоторых критиков. Использует автор и обычные народные формулы, которые мы относим к просторечью. При всем этом собственный литературный язык автора, как можно было убедиться по предыдущим страницам, весьма богат и даже изыскан.

Использование в «Тихом Доне» казачьего диалекта – давно уже предмет разного рода исследований, и я не буду много об этом писать, а ограничусь лишь несколькими примерами.

Казаки, как кавалеристы, употребляли часто в своем военном языке иные слова, чем это было принято в других кавалерийских частях; у казаков и военные звания были иные – есаул, подесаул, хорунжий, подхорунжий; это чины и звания казачьих частей, как и атаман.

«Утирка», «завеска» – это казачьи слова. В главах о Добровольческой армии нет никаких «утирок», а есть носовые платки. «Хрушкий лед» – это слово из донского литературного языка, «могет быть» – крестьянское просторечье. «Да помолчи хучь чудок» – это также просторечье. «В церкву ажник срамник идтить в старой фуражке», – говорит Пантелей Прокофьич, смешивая донские речения и просторечье. «Вспомянете вы посля» – подумаете, пожалеете, это донской говор. «По Дону скучился, тут воды текучей не увидишь», – говорит Григорий Петру, и это тоже казачий говор. Не соскучился, а просто «скучился». «Покель дойдешь отель», – говорит Наталья.

Использование казачьего говора украшает язык романа. Но уже в последних частях этой трагедии казачий диалект употребляется все реже и реже. Некоторые из шолоховедов считают это признаком развития литературного