Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

«Бунчук вытянул вперед сжатые, черноволосые, как у коршуна, когтистые руки» (V, гл. 20).

О Валете: «Хориные, с остринкой глазки его сонно светились», «ежиная мордочка его побелела от злости» (V, 23) и др.

О Григории: «Оскалив по-волчьи зубы, Григорий метнул вилы», «белизна волчьих зубов» и т. п.

«Один из вестовых, похожий на чибиса, уже завязывал знакомство с хозяйской работницей» (V, гл. 18). Это сравнение с чибисом повторяется и в других местах.

О Степане Астахове: «Посеревший, дикий в волчьей своей тоске» (I, гл. 12).

Штокман, как и Валет, может сверкнуть «хориными глазами» (II, гл. 6).

«Вахмистр изумленно зевал квадратным сазаньим ртом, не находя ответа» (III, гл. 2). «Вахмистр, масля в улыбке круглые, как казенные пуговицы, коршунячьи глаза, ответил…» (III, гл. 5).

О Чубатом Григорий говорит: «Волчиное в тебе сердце» (IV, гл. 12).

«По лошадиному стриг хрящами ушей Лапин, за ним виднелся рубчато выбритый кадык Щеголькова» (III, гл. 8).

«Складный, как голубь, красноармеец»; «низенькая, но складная, как куропатка, казачка» (VI, гл. 41).

«Оно-то так, туго соглашался Медведев и в первый раз за время разговора поднял на Григория крохотные, насталенные злостью, медвежьи глазки» (VI, гл. 42).

«Хозяин почесывал под суконной жилеткой тощий, как у тарани, живот» (V, гл. 12).

«Твердым, во всю ступню, волчьим шагом прошел чуть сутулый Каледин» (V, гл. 10).

У Бунчука «коричневые волосы на тыльной стороне ладоней лежали густо, как лошадиная шерсть».

«Жил как сурок в сурчине» (это о Штокмане). Руководитель большевиков Ростова Абрамсон – «невысокий, носатый, жуково-черный черный человек» (V, гл. 5).

Таких примеров можно найти в романе десятки. Часто в портретах казаков упоминаются черты, которые могли родиться только в сознании земледельца: «желтая конопля свалявшейся бороды», «щеки, усеянные черным жнивьем давно небритой головы», «голубой шрам перепахивал щеку», «подкова зубов», «поднимал широкую, что лошадиное копыто черную ладонь», «шея-то потоньшала у тебя, как у быка после пахоты».

Если не говорить о портретах, то и в других сценах романа нередки сравнения с животными. С гадюкой сравнивается, например, линия фронта – «многоверстая неподатливая гадюка», а также густая колонна корниловцев – «протянулась через Дон живой черной гадюкой» (V, гл. 18). «Туман сползал гадюкой» (I, гл. 2).

Краски в романе «Тихий Дон»

Известный американский исследователь «Тихого Дона» Герман Ермолаев уже давно и одним из первых отметил особо частое использование в романе «Тихий Дон» красок, часто необычных, а также запахов. Это повышает художественное впечатление от романа, рождает новые эмоции. По подсчетам Г. Ермолаева, разного рода краски и запахи упоминаются на страницах каждой части романа сотни раз. Некоторые из критиков говорили о живописи словом – применительно к автору «Тихого Дона». Вот лишь несколько примеров необычного использования цвета в романе.

«Смеркалось, когда лазарет подъехал к Березнягам. Желтую щетину жнивья перебирал ветер. На западе корячились, громоздясь, тучи. Вверху фиолетово горели, чуть ниже утрачивали свою окраску и, меняя тона, лили на тусклую ряднину неба нежно-сиреневые дымчатые отсветы, в середине вся эта бесформенная громада, набитая как крыги в ледоход на заторе, рассачивалась, и в пролом неослабно струился апельсинового цвета поток закатных лучей. Он расходился брызжущим веером, преломляясь и пылясь, вонзался отвесно, а ниже пролома неописуемо сплетался в вакханальный спектр красок» (III, гл. 14).

«Тринадцатого августа Корнилов выехал в Москву на Государственное совещание.

Теплый, чуть облачный день. Небо словно отлито из голубоватого алюминия. В зените поярчатая, в сиреневой опушке туча. Из тучи на поля, на стрекочущий по рельсам поезд, на сказочно оперенный увяданием лес, на далекие акварельно-чистого рисунка контуры берез, на всю одетую вдовьим цветом предосеннюю землю – косой, преломленный в отсветах радуги благодатный дождь.

Поезд мечет назад пространство. За поездом – рудым шлейфом дым. У открытого окна вагона маленький в защитном мундире с Георгиями генерал. Сузив косые углисто-черные глаза, он высовывает в окно голову, и парные капли дождя щедро мочат его покрытое давнишним загаром лицо и черные вислые усы; ветер шевелит, зачесывает назад по-ребячески спадающую на лоб прядку волос» (IV, гл. 13).

«Ветер перевеивал хрупкий, колючий снег, по двору текла, шипя, серебристая поземка. За палисадником – на деревьях нежный бахромчатый иней. Ветер стряхивал его, и, падая, рассыпаясь, отливал он на солнце радужными, сказочно богатыми сочетаниями красок. На крыше дома, около задымленной трубы, из которой косо струился дым, зябкие чечеканили галки. Они слетели, вспугнутые скрипом шагов, покружились над домом сизыми хлопьями и полетели на запад, к церкви, четко синея на фиолетовом утреннем небе» (II, гл. 21).

«Григорий въехал на свое займище перед вечером.

Все здесь ему было знакомо, каждое деревцо порождало воспоминания… Дорога шла по Девичьей поляне, на которой казаки ежегодно на Петров день пили водку, после того, как «растрясали» (делили) луг. Мысом вдается в займище Алешкин перелесок. Давным-давно в этом, тогда еще безымянном перелеске волки зарезали корову, принадлежавшую какому-то Алексею – жителю хутора Татарского. Умер Алексей, стерлась память о нем, как стирается память на могильном камне, даже фамилия его забыта соседями и сородичами, а перелесок, названный его именем, живет, тянет к небу темно-зеленые кроны дубов и караичей. Их вырубают татарцы на поделку необходимых в хозяйственном обиходе предметов, но от коренастых пней весною выметываются живучие молодые побеги, год-два неприметного роста, и снова Алешкин перелесок летом – в малахитовой зелени распростертых ветвей, осенью – как в золотой кольчуге, в червонном зареве зажженных утрениками резных дубовых листьев.

Он ехал под прохладной сенью ветвей, по старым заросшим колесникам прошлогодней дороги. Миновал Девичью поляну, выбрался к Черному яру, и воспоминания хмелем ударили в голову. Около трех тополей мальчишкой когда-то гонялся по музгочке за выводком еще нелетных диких утят, в Круглом озере с зари до вечера ловил линей… А неподалеку – шатристое деревцо калины. Оно стоит на отшибе, одинокое и старое. Его видно с мелеховского база, и каждую осень Григорий, выходя на крыльцо своего куреня, любовался на калиновый куст, издали словно охваченный красным языкастым пламенем. Покойный Петро так любил пирожки с горьковатой и вяжущей калиной…

Григорий с тихой грустью озирал знакомые с детства места. Конь шел, лениво отгоняя хвостом густо кишевшую в воздухе мошкару, коричневых злых комаров. Зеленый пырей и аржанец мягко клонились под ветром. Луг крылся зеленой рябью» (VI, гл. 43).

«Казаки шли позади саней. Подкова, красный от легкого утренника, шагал, с хрустом дробя сапогами звонистый ледок. На лице его полыхал румянец, лишь овальный шрам трупно синел.

Сбоку от дороги, по зернистому осевшему снегу, поднимался в гору Христоня, хватая легкими воздух, задыхаясь, потому что пришлось в 1916 году понюхать под Дубной немецких удушливых газов.

На бугре широко гуляли ветры. Было холодней. Казаки молчали. Иван Алексеевич кутал лицо воротником тулупа. Дальний приближался лесок. Дорога, прокалывая его, выходила на курганистый гребень. В лесу ручьисто журчился ветер. На стволах сохатых дубов золотою прозеленью узорились чешуйчатые плиты ржавчины. Где-то далеко стрекотала сорока. Она пролетела над дорогой, косо избочив хвост» (II, гл. 8).

В первых же строках «Тихого Дона» мы видим много необычных красок, которые сопровождают потом нас на всем протяжении романа.

«Мелеховский двор – на самом краю хутора. Воротца со скотиньего база ведут на север к Дону. Крутой восьмисаженный спуск меж замшелых в прозелени меловых глыб, и вот берег: перламутровая россыпь ракушек, серая изломистая кайма нацелованной волнами гальки и дальше – перекипающее под ветром вороненой рябью стремя Дона» (I, гл. 1).

Лично я не могу назвать во всей русской литературе ни одного писателя, который мог бы так обильно и умело использовать в своих произведениях цвет и свет. Критик и литературовед Светлана Семенова не без оснований писала:

«Можно сказать, что Шолохов – гениальный живописец и портретист (в прямом смысле слова), реализовавший свой талант в смежном искусстве, переведший линии и краски, свет и тени, пятна и размывы в удивительно им соответствующие свежие слова. Его живописная палитра очень разнообразна: густая бытовая масляная живопись в коллективных сценах, изысканно-поэтическая тонкопись в картинах природы, богатство смешанных цветов, полутонов, переливов: “ледяная сизозелень