Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

Не являясь специалистом в области художественного стиля и поэтики, я приведу ниже лишь некоторые из особенностей художественного почерка Михаила Шолохова, которые привлекли мое особое внимание как читателя романа, а не как литературоведа.

Течение времени и смена времен года в «Тихом Доне»

Действие романа охватывает десять лет жизни Донского края. Дни идут за днями, недели за неделями, сменяются времена года, проходят и сами годы. Однако автор очень редко, особенно в первых частях романа, обращается к обычному календарю для указания тех или иных точных дат. Обычно он связывает события в романе с теми или иными церковными праздниками или с природными циклами. Мы редко можем встретить в романе такие простые формулы: «Бесконечно тянулись длинные летние дни. Жарко светило солнце» (VIII, гл. 10). Редко, но можно прочесть в романе: «Дни проходили, похожие один на другой» или «черная ночь сменила короткие летние сумерки» (VII, 11). Или «шли дни, сплетаясь с ночами» (I, гл. 1).

Гораздо чаще автор прибегает к более красочному изображению даже для самого скучного и лишенного событий течения времени: «Болтался в синеватой белесне неба солнечный желток. Наступая на подол лету, листопадом шуршала осень, зима наваливалась морозами и снегами, а Ягодное также корежилось в одубелой скуке, и дни проходили, перелезая через высокие плетни, отгородившие имение от остального мира – похожие, как близнецы» (II, гл. 21).

Вот еще несколько примеров из разных глав и частей:

«Отравленная бабьим неусыпным горем разматывалась пряжа дней» (I, гл. 15).

«Время скупо отсчитывало дни. Тянулись они нескончаемо длинные, набитые мертвящей скукой» (III, гл. 23).

«Разматывалась голубая пряжа июльских дней. Добрели от сытых кормов казачьи кони» (III, гл. 7).

«Цепь дней: звено, вкованное в звено. Переходы, бои, отдых. Жара. Дождь… Тянулись выхолощенные скукой дни» (VI, гл. 10).

«Время заплетало дни, как ветер конскую гриву» (IV, гл. 6).

Исследователи романа «Тихий Дон» А. и С. Макаровы, вероятно, первыми стали отмечать, что в казачьих станицах пользуются в первую очередь церковным календарем и отсчет всех главных событий жизни и деятельности ведут от многочисленных религиозных или церковных православных праздников.

«За два дня до Троицы хуторские делили луг» (I, гл. 8).

«положили отложить свадьбу до крайнего Спаса» (I, гл. 17).

Пахать в степь Григорий выезжает «за три дня до Покрова», «ростепель держалась до Михайлова дня». Попытка самоубийства Натальи произошла в Страстную субботу. Вербное воскресенье или Пасха – все это в романе не столько реальные праздники, сколько даты, и этих примеров можно приводить десятки, особенно по первым книгам романа. В четвертой книге такой принцип изображения времени встречается реже.

Автор тщательно следит за сменой времен года, но дает их изображение не через название месяцев, а через картины природы:

«Там приметно желтел лес, вызревший махорчатый камыш устало гнулся над задонским озерцом, над осокой.

Предосенняя, тоскливая, синяя дрема, сливаясь с сумерками, обволакивала хутор, Дон, меловые отроги, задонские, в лиловой дымке тающие леса, степь. За поворотом на шляху у перекрестка тонко вырисовывалась остроугольная верхушка часовни» (I, гл. 23). Это наступила осень.

«Зима легла не сразу. После Покрова стаял выпавший снег, и табуны снова выгнали на подножный. С неделю тянул южный ветер, теплело, отходила земля, ярко доцветала в степи поздняя мшелая зеленка.

Ростепель держалась до Михайлова дня, потом даванул мороз, вывалил снег; день ото дня холод крепчал, подпало еще на четверть снегу, и на опустевших обдонских огородах, через занесенные по маковки плетни, девичьей прошивной мережкой легли петлистые стежки заячьих следов. Улицы обезлюдили.

Пластался над хутором кизячный дым, возле кучек рассыпанной у дороги золы расхаживали налетевшие к жилью грачи. Сизой, выцветшей лентой закривилась по хутору санная ровень дороги-зимнухи» (II, гл. 7). Это зима 1912–1913 годов.

Смена времен года в 1913 году изображается весьма скупо. «На четвертой неделе поста сдала зима. На Дону бахромой легли окраинцы, ноздревато припух, поседел подтаявший сверху лед. Вечерами глухо гудела гора, по стариковским приметам – к морозу, а на самом деле, вплотную подходила оттепель. По утрам легкие ледозвонили заморозки, а к полудню земля отходила, и пахло мартом, примороженной корой вишневых деревьев, прелой соломой» (II, гл. 15). «Приходила весна» (II, гл. 16).

Лето 1913 года. «Сухостойное было лето. Редко падали дожди, и хлеб вызрел рано. Только что управились с житом – подошел ячмень, желтел кулигами, ник чупрынистыми колосьями» (II, гл. 21).

Эта скупость и почти формальность при изображении картин смены времен года сохраняется в романе до начала 1919-го. Весной 1919 года вспыхнуло на Дону Вешенское восстание. Природа ответила на это событие буйством своих красок. Вот, например, апрель 1919 года: «А весна в тот год сияла невиданными красками. Прозрачные, как выстекленные, и погожие стояли в апреле дни. По недоступному голубому разливу небес плыли, плыли, уплывали на север, обгоняя облака, ватаги казарок, станицы медноголосых журавлей. На бледно-зеленом покрове степи возле прудов рассыпанным жемчугом искрились присевшие на попас лебеди. Возле Дона в займищах стон стоял от птичьего гогота и крика. По затопленным лугам, на грядинах и рынках неразлитой земли перекликались, готовясь к отлету, гуси, в талах неумолчно шипели охваченные любовным экстазом селезни. На вербах зеленели сережки, липкой духовитой почкой набухал тополь. Несказанным очарованием была полна степь, чуть зазеленевшая, налитая древним запахом оттаявшего чернозема и вечно юным – молодой травы» (VI, гл. 43).

А вот октябрь 1919 года:

«За Доном в лесу прижилась тихая, ласковая осень. С шелестом попадали с тополей сухие листья. Кусты шиповника стояли, будто объятые пламенем, и красные ягоды в редкой листве их пылали как огненные язычки. Горький, всепобеждающий запах сопревшей дубовой коры заполнял лес. Ежевичник – густой и хваткий – опутывал землю; под сплетением ползучих ветвей его искусно прятались от солнца дымчато-сизые, зрелые кисти ежевики. На мертвой траве, в тени от полудня лежала роса, блестела посеребренная ею паутина. Только деловитое постукивание дятла да щебетанье дроздов-рябинников нарушало тишину. Молчаливая, строгая красота леса умиротворяюще подействовала на Пантелея Прокофьевича…» (VII, гл. 23).

А вот описание весны 1921 года – последней весны, которая нашла описание в романе:

«Шла весна. Сильнее пригревало солнце. На южных склонах бугров истаял снег, и рыжая от прошлогодней травы земля в полдень уже покрывалось прозрачной сиреневой дымкой испарений. На сугревах, на курганах, из-под вросших в суглинок самородных камней показались новые ярко-зеленые острые ростки травы медянки. Обнажилась зябь. С брошенных зимних дорог грачи перекочевали на гумна, на затопленную талой водой озимь. В логах и балках снег лежал синий, доверху напитанный влагой; оттуда все еще сурово веяло холодом, но уже тонко и певуче звенели в ярах под снегом невидимые глазу вешние ручейки, и совсем по-весеннему, чуть приметно и нежно зазеленели в перелесках стволы тополей» (VIII, гл. 22).

Действие романа, начавшееся поздней весной 1912 года, кончается ранней осенью 1921 года – перед нами прошли десять лет жизни казачьего Дона.

Особенности художественного портрета в романе «Тихий Дон»

В романе «Тихий Дон» автор рисует нам сотни портретов людей, не похожих друг на друга. О мастерстве и особенностях портретной живописи Михаила Шолохова можно говорить много. Но в данном случае, отмечая особенности художественного почерка автора, я хотел бы отметить только одну деталь шолоховских портретов – в них очень часто мы видим сравнение той или иной детали или даже общего облика того или иного персонажа романа с обликом тех или иных животных, известных жителю Дона.

У Григория Мелехова – «такой же, как у бати, вислый коршунячий нос… также сутулился Григорий, как и отец, даже в улыбке было у обоих общее, звероватое» (I, гл. 1).

А вот и Митька Коршунов: «Идет Митька, играет концом наборного пояска. Из узеньких щелок желто маслятся круглые с наглинкой глаза. Зрачки – кошачьи, поставленные торчком, оттого взгляд Митьки текуч, неуловим» (I, гл. 2).

О суровом облике Григория и «выражении звероватости глаз» автор пишет еще не раз.

Вот другие примеры из самых разных глав