Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

воображение. Он был очень талантлив и хотел добиться успеха именно в литературе. Между тем, вокруг него оказался необычный жизненный материал, который мог бы исчезнуть уже через несколько лет. Шолохов свой шанс не упустил.

Конечно, Шолохов не читал и не изучал в 1920-е годы ни Маркса, ни Ленина, ни других мыслителей. Он не знал ни марксистской, ни какой-либо другой философии или социального учения. Это очевидно, и никаких следов учености в романе «Тихий Дон» мы не найдем. Мы видим литературный гений, и это само по себе очень много. Нет смысла приписывать автору «Тихого Дона» заслуги, которых у него нет и к которым он не стремился.

Однако если почитать шолоховедов, то перед нами не молодой писатель, а мудрый и зрелый муж, теоретик и даже философ. Вот что писал, например, о романе и его авторе такой маститый шолоховед, как В. Петелин: «С громадной высоты, на которую марксистско-ленинское мировоззрение поднимает советского писателя, Шолохов смог охватить действительную жизнь во всех ее измерениях и воссоздать правду своего века и своего времени в подлинных ее чертах. Талант Шолохова неоглядно многогранен. Изображая человека из глубинных слоев народа, раскрывая его жизнь во всей сложности и полноте, писатель с одинаковой художественной мощью создает трагические и комические характеры, проникает в тайны жизни и смерти, уходит в глубину внутреннего мира человека и развертывает широкую картину событий и обстоятельств его внешней жизни. Ему доступны и думы зрелого мужа, и глубочайшие женские переживания, и мир детей. Ни одного сомнения в достоверности изображаемого не возникает у нас, когда мы следим за развитием многообразных чувств и мыслей героев его произведений»[342]. Но автор романа смотрит на события, происходящие на Дону, не с высоты, а тем более не с «высоты» или даже «громадной высоты марксизма-ленинизма». Он идет от самых низов реальной жизни и очевидным образом показывает не только трагизм, но и нелепость многих ситуаций. Казачество в своем большинстве не поняло и не могло понять Октябрьской революции, оно не смогло ни понять, ни принять той правды марксизма-ленинизма, которую будто бы несли им большевики. Но и революция, и возглавившие ее большевики не поняли казачества и не смогли найти общий язык даже с такими слоями трудового казачества, которые представлены в романе образом Григория Мелехова.

Трудно даже цитировать весь тот вздор, который пытались и во многих случаях пытаются даже сегодня навязать своим читателям и слушателям многие шолоховеды. Советская власть предлагала Дону в 1918–1920 годах такой образ жизни, что поддержать его в то время могли только такие порочные люди, как Михаил Кошевой и ему подобные. И в те годы, и позже, в 1932–1933 годах, советский образ жизни для казачьих областей, а в некоторых отношениях и для всей российской деревни был плохо продуманным социальным экспериментом, который навязывался, однако, казачьим массам с жестокой неумолимостью. Скрыть этот очевидный факт разного рода толкователи «Тихого Дона» могли только путем прямой фальсификации и демагогической риторики. Так, например, сотрудник Центрального музея революции СССР А. Ерохин писал в 1984 году: «В третьей книге “Тихого Дона” М. А. Шолохов предстает перед читателем не только несравненным мастером-художником, но и смелым и глубоким историком, в совершенстве владеющим марксистско-ленинским методом анализа исторических событий. Читатель видит, как сразу потянулись казаки к незнакомому им красноармейцу, обратившемуся к ним со словами большевистской правды. Вера народа, трудового казачества в ленинскую правду жила, несмотря на извращение политики партии по отношению к крестьянству троцкистами на Дону»[343].

Никаким марксистско-ленинским методом анализа исторических событий М. А. Шолохов в середине 20-х годов не владел, как не владел этим методом в середине 80-х годов А. Ерохин, цитату из очерка которого я только что привел. Нет никаких оснований относить жестокую директиву о «расказачивании» только на счет Л. Троцкого или «троцкизма», который в то время еще даже не сформировался. Директива была подписана Я. Свердловым и шла на места от Оргбюро ЦК РКП(б). Она была инициирована Донским бюро РКП(б), то есть руководителями ростовских большевиков, глубоко ошибочное отношение которых к казакам было очевидно. Л. Троцкий в 1918–1920 годах был не только членом высшего руководства Советской России и ЦК РКП(б), но и народным комиссаром по военным и морским делам и Председателем Реввоенсовета. Его собственные директивы и его примитивные и злые статьи в газете «В пути», которые попадали и к казакам, все тогда воспринимали как адекватное выражение политики Советской власти, а не лично Троцкого или какого-то «троцкизма».

Никто из критиков и комментаторов «Тихого Дона» в 30–40-е годы не хотел оценивать «Тихий Дон» как эпическую по размаху трагедию, а тем более трагедию революции. В 50–60-е годы, когда изучение творчества М. Шолохова включили в школьную программу по литературе, надо было выработать какую-то почти официальную оценку романа «Тихий Дон», хотя на уроках литературы упор делался главным образом на изучение «Поднятой целины». Основным пособием для учителя стала тогда книга В. В. Гуры и Ф. А. Абрамова «Шолохов. Семинарий». Авторы «Семинария» не видели в «Тихом Доне» трагедии, а видели «торжество победы, оптимизм, мужество в преодолении трудностей»[344]. Григорий Мелехов представляется могучей фигурой, какие может выдвинуть из народа только великая народная революция. Столь далекую от самого романа и ложную концепцию могли даже тогда принять только люди, которые самого романа не читали.

Постепенно большая часть шолоховедов стала склоняться к признанию трагичности романа. Но они не могли или не хотели ответить на вопрос, что это за трагедия. Чья это трагедия. Алексей Толстой склонен был считать «Тихий Дон» «трагедией гибнущего класса». Но казачество не было классом, это было военно-земледельческое сословие, то есть трудящиеся. Они никого не эксплуатировали, но свой достаток обеспечивали трудом. В какой-то мере это был образец свободного труда на свободной земле – казачьи войска располагались на окраинах России – в степях, которые ранее не использовались для земледелия. Александр Фадеев говорил о «Тихом Доне» как о «трагедии обреченности контрреволюционного дела». Но и это крайне примитивная и ошибочная формула. Только «низовая» и более богатая часть Донской области не пыталась примириться с революцией. Верхний Дон пытался как-то приспособиться к Советской власти. Из казаков Верхнего Дона формировались дивизии Филиппа Кузьмича Миронова. Бои 1918 года на Верхнем Дону и на границах Донской области шли довольно вяло, и в конце года многие полки, в том числе и тот, в котором служил Григорий Мелехов, открыли фронт Красной Армии и просто разошлись по домам. Только злодеяния, которые начали твориться в станицах в январе и в феврале 1918 года подняли казаков на восстание. Они защищали себя и свои семьи, свой образ жизни и свою землю. Да, конечно, они были обречены, так как большевики своих ошибок открыто не признавали, и повстанческая армия оказалась между сильными белыми армиями юга России и Красной Армией. Однако определять эту страшную трагедию как трагедию «контрреволюционного дела» ошибочно. Политика «расказачивания» внесла раскол и в те части Красной Армии, которые формировал из казачества Северного Дона Ф. К. Миронов. И судьба Ф. Миронова, как мы знаем, была трагичной.

Еще один шолоховед Л. Якименко предложил свое понимание «Тихого Дона». В предисловии к изданию 1957 года он писал, что «Тихий Дон» – это «трагедия одиночки, оторвавшегося от народа»[345]. Эта концепция «отщепенства» оказалась очень удобной, и на протяжении многих лет она стала едва ли не общей для большинства шолоховедов. Так, например, Ю. Лукин объяснял драму Григория Мелехова очень просто: «Народ ушел вперед. А Григорий продолжал колебаться… Он оказался не в силах выбиться из сетей сословных предрассудков, которые веками культивировал в казачестве царизм. По своему существу Григорий мог бы стать советским человеком, но слишком сложным оказались для него противоречия и связи, из которых он не сумел найти выхода. Таков трагический смысл образа Григория»[346]. Сходная концепция излагалась даже в Большой Советской энциклопедии: «Рисуя образ Мелехова, писатель поднялся до обобщений всемирно-исторического значения. Только с народом или против народа, иного пути теперь не знает история, утверждал Шолохов всем содержанием эпопеи. Трагический итог жизни Григория Мелехова показывает, насколько губителен отрыв человека от народа»[347].

Но кто же в России в 1917–1920 годах был народом? Можно вынести за скобки в этом понятии дворянство, аристократию, верхи буржуазии и купечества. Но разве казачество не являлось, даже по своему происхождению, частью российского народа?! В Области Войска Донского именно казачество составляло большинство населения и подавляющее большинство в сельских районах. Это ли не народ? И в романе мы видим, что именно народ поднимается против политики большевиков в Вешенском восстании, и что народ покидает Дон и уходит из своих родных мест зимой 1920 года – движется обозами на Кубань. С этим народом и должны были найти