Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

Густота прозы «Тихого Дона»

Страницы «Тихого Дона» насыщены событиями. Даже там, где речь идет о простой казачьей жизни, мы видим не мирные будни, а какие-то редкие и исключительные по своему напряжению сцены. Герои «Тихого Дона» не предаются размышлениям, они не резонерствуют, они действуют. Даже их чувства мы понимаем через поступки. Создается впечатление, что мы не читаем роман, а смотрим какую-то напряженную пьесу, где артисты все время что-то делают. О том, что они думают при этом, каковы их мотивы, автор говорит всего двумя-тремя фразами. Читатель романа постоянно находится в напряжении, как при чтении «крутого детектива». Вот, например, как прошел один из вечеров в курене Степана Астахова:

«Сдувая с цигарки черные хлопья пепла, Степан пошел к двери…

– Ты ложись, не жди!

– Ну-но.

Аксинья припала к замороженному окну, опустилась перед лавкой на колени. По стежке, протоптанной к калитке, заскрипели шаги уходившего Степана. Ветром схватило искорку цигарки и донесло до окна. В оттаявший кружок стекла Аксинья на минуту увидела при свете пламенеющей цигарки полукруг придавившей хрящеватое ухо папахи, смуглую щеку.

В большой шалевый платок лихорадочно кидала из сундука юбки, кофточки, полушалки – девичье свое приданое – задыхаясь, с растерянными глазами, в последний раз прошлась по кухне и, загасив огонь, выбежала на крыльцо. Из мелеховского дома кто-то вышел на баз проведать скотину. Аксинья дождалась, пока заглохли шаги, накинула над дверной пробой цепку и, прижимая узел, побежала к Дону. Из-под пухового платка выбились пряди волос, щекотали щеки. Дошла задами до двора Кошевых – обессилела, с трудом переставляла зачугуневшие ноги. Григорий ждал ее у ворот. Принял узел и молча первым пошел в степь.

За гумном Асинья, замедляя шаги, тронула Григория за плечо.

– Погоди чуток.

– Чего годить? Месяц взойдет не скоро, надо поспешать.

– Погоди, Гриша. – Аксинья, сгорбившись, стала.

– Ты чего? – Григорий наклонился к ней.

– Так… живот чтой-то. Чижелое нады подняла. – Облизывая спекшиеся губы, жмурясь от боли до огненных брызг в глазах, Аксинья схватилась за живот. Постояла немного, согнутая и жалкая, и, заправляя под платок пряди волос, тронулась. – Ну, все, пойдем!

– Ты и не спросишь, куда я тебя веду. Может, до первого яра, а там спихну? – улыбнулся в темноту Григорий.

– Все одно уж мне. Доигралась. – Голос Аксиньи звякнул невеселым смехом…

Степан в эту ночь вернулся, как всегда, в полночь. Зашел в конюшню, кинул в ясли наметанное конем под ноги сено, снял недоуздок и поднялся на крыльцо. “Должно, ушла на посиделки”, – подумал, скидывая с пробоя цепку. Вошел в кухню, плотно притворил дверь, зажег спичку. Был он в выигрыше (играли на спички), оттого мирен и сонлив. Засветил огонь и, не догадываясь о причине, оглядел в беспорядке разбросанные по кухне вещи. Слегка удивленный, прошел в горницу. Темной пастью чернел раскрытый сундук, на полу лежала старенькая, забытая впопыхах, женина кофтенка. Степан рванул с себя полушубок, кинулся на кухню за огнем. Оглядел горницу – понял. Швырком кинул лампу, не отдавая ясного отчета, рванул со стены шашку, сжал эфес до черных отеков в пальцах, – подняв на носке шашки голубенькую, в палевых цветочках, позабытую Аксиньину кофтенку, подкинул ее и на лету, коротким взмахом, разрубил пополам.

Посеревший, дикий, в волчьей своей тоске, подкидывал к потолку голубенькие искромсанные шматочки; повизгивающая отточенная сталь разрубала их на лету.

Потом, оборвав темляк, кинул шашку в угол, ушел в кухню и сел за стол. Избочив голову, долго гладил дрожащими железными пальцами невымытую крышку стола» (II, гл. 12).

А вот как прошло утро следующего дня в курене Мирона Коршунова:

«Беда в одиночку сроду не ходит: утром, по недогляду Гетька, племенной бугай Мирона Григорьевича, распорол рогом лучшей кобылице-матке шею. Гетько прибежал в курень белый, растерянный, била его трясучка.

– Беда, хозяин! Бугай, шоб вин выздох, проклятый бугай…

– Чего бугай? Ну? – встревожился Мирон Григорьевич.

– Кобылу спортил… пырнул рогом… я кажу…

Мирон Григорьевич раздетый выскочил на баз. Возле колодезя Митька утюжил красного пятилетка-бугая. Тот, пригиная к земле морщинистый подгрудок, волоча его по снегу, крутил низко опущенной головой, далеко назад кидал ногою снег, рассевая вокруг спиралью скрученного хвоста серебряную пыль. Он не бежал от побоев, лишь глухо взмыкивал, перебирал задними ногами, как перед прыжком.

В горле его ширился, рос клокочущий рев. Митька бил его по морде, по бокам, в хрипе безобразной ругани, не обращая внимания на Михея, который тянул его сзади за ремень.

– Отступись, Митрий!.. Христом-богом прошу!.. Забрухает он тебя!.. Григорич, да чего ж ты глядишь?..

Мирон Григорьевич бежал к колодезю. У плетня, понуро свесив голову, стояла кобылица. Запотевшие у кострецов впадины, черные и глубокие, ходили в дыханье, с шеи на снег и на круглые шишки грудных мускулов текла кровь. Мелкая дрожь волнила светло-гнедую шерсть на спине, боках, сотрясая пахи.

Мирон Григорьевич забежал наперед. На шее, разваленная пополам, дымилась в розовом рана. Глубокий, хоть ладонь суй, длинный порез, обнаженное коленчатое горло в судороге дыханья. Мирон Григорьевич сжал в кулаке челку, потянул вверх опущенную голову кобылицы. Прямо в глаза хозяину направила она мерцающий фиолетовый зрачок, будто спросила: “Что же дальше?” – и на немой вопрос крикнул Мирон Григорьевич:

– Митька! Дубовую кору вели обдать. А ну, торопись!

Гетька, сотрясая в беге треугольный на грязной шее кадык, побежал драть с дуба кору. Митька подошел к отцу, оглядываясь на кружившего по двору бугая. Красный, на талой белени снежища, колесил тот по двору, изрыгая безостановочный рев.

– Держи за чуб! – приказал Митьке отец. – Михей, беги за бечевкой! Скорей, морду побью!..

Бархатную, в редком волосе, верхнюю губу кобылицы закрутили веревкой на закрутке, чтоб не чуяла боли. Подошел дед Гришатка. Принесли в расписной чашке желудевого цвета отвар.

– Остуди, горяч, небось. Слышишь, аль нет, Мирон?

– Батя, идите в курени с Богом! Остынете тута!

– А я велю остудить. Загубить хочешь матку?

Рану промыли. Мирон Григорьевич зяблыми пальцами провздевал в иглу-цыганку суровинку. Зашивал сам. Искусный лег на рану шов. Не успел Мирон Григорьевич отойти от колодезя, из куреня прибежала Лукинична. Порожние сумки ее блеклых щек смяла тревога. Она отозвала мужа в сторону.

– Наталья пришла, Григорьич!.. Ах, Боже-е ты мой!..

– Чего ишо?.. – взъершился Мирон Григорьевич, бледнея конопопинами белесого лица.

– С Григорием… ушел зятек из дому! – Лукинична раскрылилась, как грач перед взлетом; хлопнув руками по подолу, прорвалась на визг: – Страмы на весь хутор!.. Кормилец, господи, что за напастина!.. Ах! Ох!

Наталья в платке и куцей зимней кофтенке стояла посреди кухни. Две слезинки копились у переносицы, не падая. На щеках ее кирпичными плитами лежал румянец.

– Ты чего заявилась? – напустился отец, влезая в кухню. – Муж побил? Не заладили?..

– Ушел он, – глотая сухмень рыдания, икнула Наталья и, мягко качнувшись, упала перед отцом на колени. – Батянюшка, пропала моя жизня!.. Возьми меня отель! Ушел Гришка с своей присухой!.. Одна я! Батянюшка, я, как колесом перееханная!.. – часто залопотала Наталья. Не договаривая концов слов, снизу молящее взглядывая в рыжую подпалину отцовской бороды.

– Постой, а ну, погоди!..

– Не из чего там жить! Заберите меня!.. – Постукивая коленными чашечками, Наталья быстро переползла к сундуку и на ладони кинула дрогнувшую в плаче голову. Платок ее сбился на спину, гладко причесанные черные прямые волосы свисали на бледные уши. Плач в тяжелую минуту – что дождь в майскую засуху; мать прижала к впалому животу Натальину голову, причитая нескладное, бабье, глупое; а Мирон Григорьевич, распаляясь, на крыльцо:

– Запрягай в двое саней!.. В дышловые!..

Петух, деловито топтавший у крыльца курицу, испуганный громким зыком, прыгнул с нее и враскачку заковылял подальше от крыльца, к амбарам, квохча и негодуя.

– Запрягай!.. – Мирон Григорьевич крушил сапогами резные балясины у крыльца и только тогда ушел в курень, оставив безобразно выщербленные перила, когда Гетько на рысях вывел из конюшни пару вороных, на ходу накидывая хомуты.

За Натальиным именьем поехали Митька с Гетьком. Украинец в рассеянности сшиб санями неуспевшего убраться с дороги поросенка, думая про свое: “Мабуть за цим дилом забудэ хозяин об кобыли?” – и радовался, ослабляя вожжи.