«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

Удивляюсь, почему не получили вы писем из Крымского Приморья, которые я писала числа 8–9-го. Мне очень нравится мальчик Маргариты – очень умный. Девочка проще. Рада, что здоровье твое в норме. Курить бросил? Сегодня взвешивалась, вешу – 78 кг! Много ем хлеба, а то была бы много легче.

Будь здоров.

Привет Липкину.

Целую,

Люся.

251

Гроссман – Губер 25 мая [1958, Москва]

Милая Люся, получил твоих два письма, они опять пришли одновременно. Вчера заезжал за ними. Комнаты в узлах и корзинах, предстоит сегодня переезд на дачу. И пора! Наступили настоящие летние дни, сегодня термометр показывает 29°. Федя и Ира довольны, радуются даче. Леночка загорела, выглядит хорошо. Стала, говорят, забиякой, бьет рукой всех маленьких во дворе, с которыми гуляет.

Накануне Федя с Ирой были на Венском балете[805], одобрили.

В понедельник они собираются пойти в ресторан отметить полтора года совместной жизни.

Звонил Кате, но ее не было дома.

Если раньше тревожило, что ты можешь простудиться на холодном ветру и от холодной воды, то теперь не меньше тревоги внушает наступившая в Крыму жара. Пожалуй, больше даже. Ни в коем случае не следует тебе ходить днем, по солнцу – это хуже всякого холодного ветра.

Судя по твоим словам: «Любуюсь камнями, а любоваться есть чем», – твой улов нынешнего года богатый, и незачем через силу ходить на поиски, лучше уж отдыхай немного, побольше сиди с книжкой в тени!

У меня по-прежнему никаких новостей нет, – никаких писем, звонков, редакционных предложений.

Продолжаю работу, конец уж виден, да за концом этим, к сожалению, не видно ничего обнадеживающего. Кому из редакторов понесу я свою законченную работу? Часто теперь задумываюсь над этим. Не думаю только, когда работаю. Это и помогает работать.

Вчера звонил по телефону Фене, говорила, что письмо от тебя получила. Сегодня она собирается на кладбище, к Сарре, после кладбища думает зайти к Кате. Но для этого Катю надо застать дома, это не так легко.

Гуляли вчера с Липкиным, он все еще держится, – голодает, продолжает худеть. Знаешь, странно с ним, – видимо, он был невероятно толст, так как сейчас, глядя на него, одновременно думаешь: боже, до чего ты похудел; боже, до чего же ты толст, хотя и похудел. Он просит кланяться тебе.

Завтра Федя уже получит на руки работу по переводам, редактором у него будет Иринин – помнишь, милый старый человек, который жил с нами в Коктебеле?

Представь, сейчас в Москве театральная сенсация – Алиса Коонен играет в ибсеновском «Привидении»[806]. Все ходят на нее смотреть и, говорят, плачут. Я-то не пойду – помню, как мы с тобой ее видели в «Чайке» и от стыда глаз не могли поднять – ни одного правдивого слова, естественного жеста, да и старость для актрисы, играющей Нину Заречную, – не тетка[807].

Вряд ли за десятилетия, прошедшие с того спектакля, она стала моложе и лучше. Но, конечно, приятно, что человек не сдается, вновь вышел на сцену.

Заходил ко мне Слуцкий[808], читал стихи, он очень талантлив, – мне он нравится больше всех поэтов нашего времени. Вчера он уехал в Крым.

Позвоню Козлову по поводу книги Бориса. Мне кажется, что беспокоиться нечего – оттяжки же неминуемы. Вот и Артем Весёлый – издание движется, издание будет, но темпы совершенно черепашьи, и сделать тут ничего нельзя.

Берегись жары. Пиши.

Целую тебя,

Вася.

25 мая

252

Губер – Гроссману 25 мая 1958, [Коктебель]

25. V.58 г.

Милый Васенька! Получила твое письмо от 19 мая. Если б ты знал, если ты был однолюбом – ты понял меня. Я так тоскую по тебе, хотя и не хочу этого, и борюсь всеми силами с этим, но ничего сделать с собой не могу – все понимаешь, а делать так, как нужно, не можешь. Такая тоска, и не по сыну, и не по внучке, а только по тебе. Хотела пробыть до 20 июня, но не выдержу и приеду по окончании путевки.

Здесь сейчас на неделю приехала из Ялты Воронкова, и я с ней провожу время. Много интересного она рассказывает о людях, которых я знала, но совсем иначе представляла их, чем они есть. Словом, я вижу, что дожила до старости, а осталась доверчивой дурой, всем видно.

Например, она рассказывала о Н〈иколае〉 Лукине[809], который когда-то приходил к тебе в Брюсовский и потом не узнавал тебя, – он теперь женат на ее подруге и страшно ее угнетает. Сын же этой подруги (фамилия ей Могилевская) женился на дочери Лукиных[810].

В Лисьей бухте бываю через два дня, хотя и очень это трудно. Последний раз я насилу дошла до шестичасового автобуса в Щебетовку, потом очень болело сердце. Но здесь я честно хожу утром и вечером, но ничего не нахожу. Завтра едет в Москву Воронкова. Я передам с ней письма и попрошу позвонить на Беговую, рассказать, как нашла она меня.

Здесь вчера Поповский скандалил, что нет семейного пляжа, только женский и мужской, а он хочет лежать с своей женой рядом, Литфонд же так не чуток и лишает его этого удовольствия, что он будет жаловаться. Но сегодня он и Равич (драматург, о котором я тебе писала) явочным порядком лежали с своими женами на пляже дамском, несмотря на протесты женщин.

Два дня назад, когда была в Лисьей, видела Елизавету Ивановну, она очень звала к себе, но знаешь, у меня что-то не лежит больше к ней сердце, после того как пастушка сказала, что Е〈лизавета〉 И〈вановна〉 прислала ей из Москвы хорошую книгу для племянника: Бабаевского – «Кавалер Золотой Звезды»[811].

Сейчас цветет белая акация и розы. Сейчас читаю Куприна. Люблю я его. Хороший писатель.

Сейчас сильный туман. На берег не пойду и завтра, наверное, если будет такая погода, в Крымское Приморье не поеду.

Поеду, наверное, или во вторник, или среду.

Будь здоров.

Привет Липкину.

Целую,

Люся.

253

Губер – Гроссману 28 мая 1958, [Коктебель]

28. V.58 г.

Милый Васенька! Вчера была в Лисьей, только в Лисьей, потому что поехала поздно. Неожиданно решила поехать, вернее, доехать до Крымского Приморья с нашей экскурсией, едущей на Кара-Даг, так что в Лисьей была только в 12 часов.

Идти дальше не было времени, кроме того, поднялся сильный ветер, море смывало камни, и я прошла 2 раза Лисью и поехала домой. Нашла несколько камушков. Вообще все ахают, кто видит мои камни, говорят, что у Миронова[812] никогда таких не было, что вся московская коллекция Кокорекина