Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич

968 г. для Оттона I именно дальних славян (Brackmann, 1941b, s. 144).[20] Такой устойчивый интерес императора к Киеву объясняют неудачей немецко-византийского сближения при Никифоре II (Manteuffel, 1970, р. 41). К приведенным наблюдениям можно добавить еще и следующее: после своего возвращения из Руси Адальберт снова оказался в составе придворной канцелярии, на этот раз Оттона II (Bresslau, 1925, s. 665-666, 668; Wattenbach — Holtzmann, 1, s. 167; Fleckenstein, 2, s. 38, Anm. 130), но о его неудачном епископстве отнюдь не пытались забыть; в 965 г., во время пребывания Оттона I в Магдебурге, среди сопровождавших императора был и «епископ Адальберт», который, наряду с архиепископом Вильгельмом Майнцским и некоторыми другими иерархами, выступил ходатаем в одной из грамот, касавшейся хальберштадтской церкви (UB Magdeb., №45), что говорит о его известном авторитете при дворе.

Однако этим общим соображениям, пусть и вполне справедливым, не хватает определенности, основанной на анализе конкретных текстов, связанных с поставлением Адальберта. Обратимся к ним.

Отметим сначала многозначительную деталь в сообщении об Адальберте в «Хронике мерзебургских епископов» Титмара Мерзебургского (ум. в 1018 г.): император «возвел в архиепископское достоинство Адальберта, трирского монаха, но ранее назначенного епископом Руси и изгнанного оттуда язычниками» («Aethelbertum Treverensem, professione monachum, sed Rusciae prius ordinatum presulem et hinc a gentilibus expulsum, ad archiepiscopatus apicem ... promovit»: Thietm. II, 22, p. 64; Назаренко, 1993б, c. 134, 138). Между монашеством Адальберта и его назначением епископом для Руси нет никакого противоречия, поэтому «но» Титмара приходится понимать так, что в представлении хрониста друг другу противоречили старое и новое назначения Адальберта, т. е. он был поставлен на митрополию, несмотря на то, что прежде уже был рукоположен в епископы Руси.

С точки зрения канонического права, сомнения Титмара вполне оправданы. Дело в том, что перемена епископом своей кафедры, вообще говоря, запрещалась канонами; связь между епархией и ее предстоятелем мыслилась раз и навсегда данной и не подлежавшей расторжению (Trummer, 1951, s. 62-75; Zimmermann, 1965, s. 132-134, Anm. 15, 24; Scholz, 1992; Успенский Б. А., 1998, с. 68-73) и потому каждый отдельный случай такой перемены нуждался в специальном правовом обосновании. Это одно из древнейших и наиболее стабильных церковно-правовых установлений (что, впрочем, не мешало регулярно нарушать его); оно содержалось уже в 14-м апостольском правиле, неоднократно подтверждавшемся затем постановлениями соборов (см., например, греческий оригинал: Бенешевич, 1, с. 64, 90 [15-й канон I Никейского собора], 115 [5-й канон Халкидонского собора], 262 [21-й канон Антиохийского собора], 280 [1-й канон Сардикского собора] и др.). Епископа, оставившего свою епархию, ждало отлучение от церкви. Единственным исключением мог быть случай, когда епископ бывал не принят «не по собственной вине, а по злонравию паствы» (там же, с. 69 [36-е апостольское правило]: ου παρα την ҅εαυτου γνωμην, αλλα παρα την του λαου μοχθηρίαν). Позднее появляются и другие извинительные формулы — например, соображения «общественной пользы» («communis utilitas» и т. п.; см. уже в IX в. в «Псевдо-Исидоровых декреталиях»: Fuhrmann, 2, s. 289-290) или «опустошительные набеги язычников» и «преследования» с их стороны («paganorum vastatio», «propter persecutionem paganorum», наряду с обычным «насильственным изгнанием или давлением необходимости» [«... aut vi a propria sede pulsus, aut necessaritate coactus»], согласно рассуждениям папы Адриана II [867—872] в связи с переводом епископа Актарда из Нанта в Тур в 871 г.: Epist. Hadr., №36, р. 739), — но всякий раз переход иерарха на другую кафедру толковался как исключение и подкреплялся соответствующими оправданиями, которые, однако, никогда не воспринимались как юридически безупречные и при случае могли стать причиной юридических осложнений. Примеры таковых отнюдь не редки. Приведем только несколько наиболее скандальных.

В 835 г. решением поместного собора франкской церкви и по желанию императора Людовика I Благочестивого (814—840) был смещен реймсский архиепископ Эбон; в 845 г., уже после смерти Людовика, он получил новую кафедру в Хильдесхайме из рук протежировавшего ему восточнофранкского короля Людовика Немецкого (840—876). Хотя этот шаг был санкционирован восточнофранкскими архиереями, положение Эбона в Хильдесхайме оставалось сомнительным настолько, что его преемник Альтфрид был вынужден даже аннулировать все рукоположения Эбона (Dümmler, 1, s. 259—262). Назначение восточнофранкским королем Арнульфом (887—899) в 899 г. епископа нитранского Вихинга (известного противника св. Мефодия в Моравии) на епископию в Пассау вызвало категорический протест зальцбургского архиепископа Теотмара, в диоцез которого входило Пассау, как неканоническое (Dümmler, 3, s. 465; Böhmer, I, №1902a), произошедшее «против святоотеческих установлений, [поскольку] ранее он был назначен папой епископом моравским» («... contra instituta patrum, prius Marahavensis episcopus ab apostolico destinatus»: Ann. Fuld., p. 133). Пресловутая «формозианская смута», потрясшая Рим после смерти в 896 г. папы Формоза (891—896), имела юридическим основанием именно неканоничность избрания Формоза, уже бывшего к тому времени епископом в Порто. Интересно, что несколько раньше, в 866 г., того же Формоза папа Николай I (858—867) отказался поставить архиепископом Болгарии, несмотря на просьбу болгарского хана Бориса I (852—889), по той причине, что тот «не имел права оставить паству, ему доверенную» («plebem dimittere sibi creditam non oportebat»: Vita Nic., cap. 74, p. 165). Нелишне напомнить также, что правовые споры, горевшие вокруг упразднения Мерзебургского епископства в 981 г. и его восстановления в 1004 г., возникли из-за перехода магдебургского архиепископа Гизелера с мерзебургской кафедры на магдебургскую. Переход Гизелера и упразднение епархии в Мерзебурге были одобрены папой Бенедиктом VII (974—983), но это не помешало германскому королю Генриху II (1002—1024) апеллировать к неканоничности этих действий, когда изменившаяся ситуация сделала выгодным восстановление мерзебургской кафедры (Claude, 1972, s. 139-149, 227-231). Неустойчивым было и положение епископа Госберта в Оснабрюке, типологически схожее с положением Адальберта в Магдебурге (см. подробнее ниже). Необходимо еще учитывать, что покинувший свою паству епископ, пусть даже сделавший это по уважительной причине, под давлением необходимости, обязан был вернуться, как только то позволят обстоятельства; такая норма, со ссылкой на прецеденты времен папы Григория I Великого (590— 604), зафиксирована, например, в известных канонических сборниках вормсского епископа Бурхарда (начало XI в.) (Burch. Lib. decret. I, 123, col. 585-586) и Грациана (первая половина XII в.) (Grat. decr. II, causa VII, quest. 1, cap. 42, p. 52; процитировав Григория Великого, от себя Грациан замечает: «Но тот, кто перемещается по соображениям пользы, отнюдь не обязан возвращаться на первоначальное [место]» — «Qui vero causa utilitatis transferatur, nequaquam ad priorem redire cogitur» [ibid., p. 53], что говорит о начавшемся разложении этой древней нормы).

Если так, то очевидно, что указание на насильственное удаление Адальберта из Руси, его изгнание оттуда было