Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

Потому что боюсь сказать: никогда… Не надеюсь на себя, ни на кого не надеюсь, только на Тебя, Ты — моя защита и сила, охраняй меня жалом в плоть; пусть жало в плоть будет больнее, пусть бремя Твое будет тяжелее, помоги мне, Господи, помоги моему неверию.

31 июля. Предположим, двум человекам сказали: завтра ты будешь перенесен в город, где тебя никто не знает. У тебя нет в этом городе никакой репутации, никаких традиций, никаких условностей твоей прежней жизни, где тебя все знали, где у тебя была репутация порядочного, добродетельного человека. Ты можешь начать новую, какую угодно жизнь, хотя бы жизнь удовольствий. Как будешь ты жить, зная, что больше не встретишься с теми, кто тебя знал и уважал? Если человек ответит: у меня есть нравственные правила и заповеди, никогда, ни при каких условиях я не нарушу их, — если человек так ответит, то можно почти наверное сказать, что он нарушит если не все, то очень многие свои заповеди. Если же человек скажет: силен враг рода человеческого, соблазн велик, боюсь искушения, боюсь, устою ли перед соблазном, — если он ответит так, то можно надеяться, что он устоит.

1 августа. Я перечел некоторые свои старые законченные и незаконченные вещи, написанные между 1928 и 1944 гг., — мне надо было это для рассуждения о тожестве и единстве, затем же просто заинтересовался ими. Они, по терминологии Введенского, правильные, и то, что эта правильность была высказана мною, дало мне некоторое удовлетворение. Хорошо ли это? Получил ли я удовлетворение от самой вещи или от того, что это моя вещь? Но тогда не сказал ли этим, как злая старуха из легенды: моя луковица? Ведь это самая большая гордость — мысленная, гордыня мысли. Можно сказать так: Бог каждому назначил свою роль — участие в Его mysterium, я получил удовлетворение оттого, что по мере сил исполнял назначенную мне роль. Но это уже самоудовлетворение, то есть самодовольство, — этика заслуг и наград. Можно сказать: я ощутил в себе что от Сущего. Но ведь может и так: блаженны нищие духом; если же у меня еще осталось какое-то мое что, какой-то стеклянный корабль, то я еще не нищ духом, не что как ничто. И чем это духовное, что у меня осталось от моего, выше и духовнее, тем хуже, самая возвышенная, идеальная гордость — самая греховная. Самая возвышенная, воздушная, прозрачная гордость грешнее самой низменной. Апостол Павел ничего не хотел знать, кроме Христа, притом распятого. И снова спрашиваю: не распинал ли и не распинаю ли себя своими вещами? Может, само желание не чувствовать никакого удовлетворения оттого, что правильные вещи — мои вещи, еще большая гордыня? Всё же, мне кажется, это ощущение мое или мои — грех, возражая же себе, я пытаюсь оправдать себя, еще не нищего духом.

7 августа. Намерение и его осуществление — фиксация. Предположим, два человека А и В имеют одно и то же греховное намерение, А не осуществил его, В осуществил — фиксировал. Почему А не осуществил? Возможности:

1. Побоялся замарать свою репутацию.

2. Побоялся нарушить свой покой, das Bestehende [нем.] своей жизни.

В обоих случаях мотивы не религиозные и не нравственные: в первом случае — фарисейство, во втором — эгоизм. В имеет даже некоторое преимущество — смелость, а неосуществление греховного помысла у A в конце концов поведет его к Selbstgefӓlligkeit и фарисейству.

3. Некоторая робость, почти даже беспредметная. Эта робость — пережитки невинности. С нравственной точки зрения, может, и достоинство, с религиозной — в лучшем случае adiaphora.

4. Некоторая боязнь нарушить свой путь жизни. Здесь А имеет некоторое преимущество перед В, но только в отношении фиксации греховного помысла, потому что помысел у обоих один и тот же, и даже у А он более грешен: незафиксированный, то есть нереализованный, помысел, может быть, втягивает в грех и загрязняет сильнее осуществленного, как у монаха, 30 лет боровшегося с дьяволом (у Игн. Брянчанинова). Правда, с другой стороны, неосуществление греховного помысла дает возможность лучше осознать его, то есть свою собственную греховность. Но можно ли приписать А заслугу в неосуществлении его греховного помысла? Мне кажется, нет: не я сам соблюдаю свой путь. Мой путь — ноуменальный путь — именно то, что не в моей власти. Я думаю, фиксация вообще зависит не от меня, а от Бога, хотя я и виноват за фиксацию. Кальвин: разбойник убил невинного человека: убил Бог, а виноват разбойник. — Если волос с головы моей не упадет без Его воли, то неужели человек, тем более невинный, умрет без воли Божьей?

Если бы Смердякову почему-либо не удалось убить отца, вина греховного помысла — отцеубийства — у Ив. Карамазова осталась бы, а вины фиксации не было бы, хотя в обоих случаях: и убил и не убил бы он не своими руками — фиксация его помысла не зависела от его воли. Может, и вообще фиксация помысла не зависит от воли человека. И когда Митя шел на убийство отца и не убил, он правильно сказал: рука Божия остановила меня.

В греховном намерении я непосредственно виноват за него, в фиксации, то есть реализации, его (намерения) я тоже виноват, но виноват без вины. Но поэтому при одинаковом греховном намерении А и В одинаково грешны и несут одинаковую вину, но у В добавляется еще вторичная вина — вина без вины; потому что осуществление и неосуществление греховного намерения в руках Божиих. Но и у A добавляется вторичная вина: увязание в греховном помысле, или фарисейство. Различие вины A и B не количественное, а качественное:

у А: греховное намерение + вторичное греховное намерение от неосуществления первого; оно может быть в двух видах:

1) неосуществление греховной мысли в борьбе с нею ведет за собой вторую греховную мысль, то есть увязание в грехе;

2) преодоление соблазна силой своей воли ведет к Selbstgefälligkeit, фарисейству и осуждению ближнего;

у В: греховное намерение + вина без вины за его осуществление. В обоих случаях и фиксация и нефиксация греховного намерения в руках Божиих, а вина на мне.

10 августа. Смысл, то есть эйдос, дьявола: желание взять на себя вину без вины в смысле causa — ответственности и абсолютной свободы, отвергнув от себя вину в смысле culpa, то есть отвержение и неприятие самого понятия эйдоса греха — абсолютного несоответствия вины саusа невинности твари. Тогда грех — дар, ставший проклятием, стал только проклятием — персонифицированным грехом. Поэтому дьявол не антибог, как в манихействе и, в конце концов, у Заратустры, но антихрист: анти-Христос. Христос