Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

отказался от Своей Божественности, то есть от вины-causa, приняв целиком на Себя вину-culpa, дьявол пожелал целиком принять на себя вину-causa, отказавшись от вины-culpa. Но Христос — истинный Бог, истинный Человек, то есть Лицо; дьявол же, отвергнув вину-culpa, без которой тварь не может получить лица, не имеет лица — лживая личина (народные представления о дьяволе — Флоренский). Это эйдологически эссенциально. Экзистенциально же я ощущаю его за своей жестоковыйностью в грехе, в ноуменальной сонливости, в унынии и страхе. Исторически узнаю о нем из Священного Писания.

16 августа. Русские философы всегда говорили об онтологичности, всецелостности, конкретности философии, то есть экзистенциальности, и всё же не понимали, что путь к этому через безумное Божие, через звезду бессмыслицы. Они не понимали косвенной речи (Кьеркегор). В конце концов для них всегда 2×2 равнялось 4. Бердяев упрекает Хомякова за то, что он не любил католицизма. Как и Соловьёв, Бердяев не понимает, что универсализм католичества светский — не конкретная, а абстрактная всецелостность. Не случайно Гоголь, Хомяков и Достоевский не любили католицизма и тем самым склонялись к протестантизму: Евангелие — Благая весть и есть протест, то есть отрицание мира сего и его хозяина. Русская философия и теология — не Соловьёв, не Бердяев и др., а Гоголь, Достоевский, Лесков, Чехов.

Русская официальная философия на понимала смысла неопределенного отрицания — по-старому: бесконечных суждений. Неопределенное отрицание и есть тожество нетожественного, прообраз которого Богочеловек, то есть вочеловечение Слова. Поэтому же оно и экзистенциально.

Синтетическое тожество, прообраз которого Богочеловек, — принцип и жизни, и философии, и искусства: то же самое в различном и различное — в том же самом, причем не подобосущное, то есть правдоподобное, — это первая ложь, — а единосущное. Этого неправдоподобного, но именно истинного тожества различного боялись все ереси, то есть человеческий разум. Монофизиты и верящие в реализм понятий абстрагировали тожество и умаляли значение различия; адоптианизм, несторианство и номинализм понятий, выделяя различие и усиляя разделение, умаляли значение тожества. Применение к Христу.

21 августа. Библейскую хронологию (то есть сроки и продолжительность) до Авраама, может быть, можно понимать так: если темп и скорость времени зависят от скорости движения, то время (сроки и продолжительность) исторических, геологических и космологических событий, с точки зрения наблюдателя, движущегося со скоростью, соизмеримой со скоростью света, сильно сократится. Для такого наблюдателя время от начала мира до Авраама, может быть, и равно 3000 лет. Можно взять и более раннее историческое событие за начало отсчета по нашему времени, например из истории Египта или Шумероаккада, тогда время от начала мира до начала истории сократится, а до нашего времени увеличится. Если же наука говорит о человеке, жившем 20 000 лет тому назад, то она определяет это время с точки зрения наблюдателя, живущего на земле. Тогда, очевидно, от начала мира прошло еще больше времени. Библию же интересует Божественное домостроительство; до Авраама — только вступление к нему, поэтому с Авраама начинается собственно человеческая история в Библии.

Если вообще верно, что 3½, или 10, или 70 миллиардов лет истории Вселенной от ее начала определяются с точки зрения земного наблюдателя, а с точки зрения наблюдателя, движущегося со скоростью, соизмеримой со скоростью света, этот срок сократится, то мое объяснение библейской хронологии правдоподобно. Но для того, кто движется со скоростью света, время остановится. Мне кажется, так выглядит Вселенная, наблюдаемая из ее неподвижного центра. Что это значит — вечное сейчас? Не увидит ли тогда наблюдатель сразу и всё, что было от сотворения мира, и всё, что будет вплоть до его конца?

Как совместить: наблюдатель в неподвижном центре мира и одновременно движется со скоростью света? Но если он движется со скоростью света, то он вездесущ, так как время остановилось, значит, он сразу находится всюду, тогда и в центре; вернее — в центре и из центра всюду.

23 августа. Надо различать мою детерминированность в свободе выбора, то есть детерминированность меня в свободе выбора, и детерминированность меня к свободе выбора. Второе — идея или эйдос дьявола: его стремление закрепить меня в рабской свободе выбора — детерминировать к детерминированию. Невозможность ни принять, ни не принять абсолютную свободу есть детерминированная свобода выбора. Одна только невозможность принять абсолютную свободу без ее антитезиса, то есть необходимость не принять, была бы детерминированием к свободе выбора. Тогда я не был бы и ответственен за грех. Это не состояние невинности, а противоположное ему — персонифицированный грех, то есть сам дьявол. В невинности не невозможность принять абсолютную свободу, а просто отсутствие абсолютной свободы. Невозможность принять абсолютную свободу есть необходимость свободы выбора. Моя же невозможность выйти своими силами из свободы выбора не есть необходимость свободы выбора, определяется не аподиктически, а ассерторически: невозможность ни принять, ни не принять абсолютную свободу не должна быть, а есть мое состояние в свободе выбора. — Тайна контингентности и фактичности: не необходимое, а мое фактическое состояние.

Я почувствовал это и всегда чувствую в определенном, конкретном греховном намерении, в соблазне, в ощущении его непреодолимости, в падении или преодолении его, в преодолении своими силами — тогда в еще худшем падении, или в устремлении соблазна Христом: не введи меня в искушение, но избави от лукавого.

Двойная двузначность или амбивалентность греховного намерения, соблазна и искушения:

1. Непреодолимость соблазна, то есть невозможность преодоления, падение.

2 а. Преодоление силой воли.

б. Невозможное для человека возможно для Бога, то есть: избави меня от лукавого.

Дьявольская детерминированность к детерминированию проявляется и в том, что я писал об абулии, каком-то параличе воли, вате, преграде, вдруг встающей между мною и мною же, между мною и ближним (noli me tangere), между мною и Богом, — в вопросе: что делать? когда вопрос не есть сразу же ответ, когда быть не при деле вырождается в не быть при деле, то есть в безделие, уныние и бесовское парение мыслей. Этот паралич воли, то есть свободы выбора, на самом деле есть именно наиболее сильное утверждение свободы выбора: выбор невыбора, то есть реализация именно формы, эйдоса свободы выбора и ее формальной детерминированности. Это состояние так мучительно и тягостно потому, что именно в нем я чувствую относительную реальность дьявола, реально чувствую, что о нем мало сказать: нет. Именно он и детерминирует меня к наиболее сильному, так как формальному, эйдологическому детерминированию в выборе невыбора. Но о нем много сказать: есть, — поэтому я чувствую свою вину в детерминировании к детерминированности, поэтому это состояние так тягостно и мучительно.

24 августа. В связи с вчерашней записью. У меня тоже опыты, всю