Запретный плод. Невеста в залоге - Альма Смит

глубине, против моей воли, просыпалось понимание. Так оно и есть. Макс манипулировал моим чувством вины своим молчанием. Я пыталась манипулировать его чувством заботы, притворяясь больной. Мы обменивались ударами, только я делала это неумело, а он — инстинктивно.

— Я не хочу в этом участвовать, — слабо сказала я. — Я не хочу его так рассчитывать.

— Ты уже участвуешь. Ты просто делала это бессознательно и поэтому проигрывала. Я даю тебе карту местности. Выбор — идти по ней или продолжать блуждать в темноте и натыкаться на те же грабли — за тобой.

Он закрыл ноутбук и подошел ко мне. Слишком близко. Я почувствовала его запах, ощутила исходящее от тела тепло.

— А теперь следующий урок. Контроль над страхом. Страх — это инструмент. Им можно управлять. Твой самый большой страх сейчас — что Макс все узнает и бросит тебя. Так?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово.

— Хорошо. Мы материализуем этот страх. Чтобы ты увидела его лицо и перестала перед ним трепетать.

— Что… что ты имеешь в виду?

— Завтра ты придешь сюда не вечером. Днем. В три. И останешься до семи. На четыре часа. В течение этого времени ты не будешь отвечать на его звонки или сообщения. Если он позвонит более трех раз, ты сбросишь вызов. Без объяснений.

У меня перехватило дыхание. Это было уже не игрой в кошки-мышки. Это был открытый вызов. Прямая демонстрация власти — и над моим временем, и над моими отношениями.

— Он сойдет с ума! Он может приехать ко мне в общагу или… или начать звонить всем!

— Возможно. И тогда ты увидишь, как выглядит его любовь под стрессом. Как любят собственники. Это важное знание. Кроме того, — он слегка наклонил голову, — это проверка для тебя. Сможешь ли ты выдержать четыре часа в ожидании шторма. Сможешь ли ты не сломаться и не позвонить ему первой, успокаивая. Твоя задача — выдержать тишину. Его задача — в ней сгореть.

Это было безумием. Опасным, разрушительным безумием.

— Я не сделаю этого.

— Сделаешь. Потому что альтернатива — я звоню ему прямо сейчас и рассказываю, где ты была вчера вечером и о чем мы говорили. Выбирай — контролируемый взрыв сейчас или тотальная война, где у тебя не будет ни одного шанса.

В его глазах не было злобы. Была абсолютная, леденящая уверенность в том, что он делает. Он не просто ломал меня. Он перестраивал, закалял в горне собственных страхов. И я, заглядывая в эту пропасть, понимала, что другого пути нет. Он загнал меня в угол, из которого был только один выход — вперед, сквозь огонь.

— Хорошо, — прошептала я. — Я буду здесь завтра в три.

— Умная девочка. А теперь иди. Наслаждайся вечером в ожидании завтрашнего апокалипсиса. И помни — страх перед событием всегда хуже самого события.

Я шла домой, и мир вокруг казался ненастоящим, картонным. Я только что согласилась на эксперимент, который мог разрушить все, что у меня было. Но странное дело — камень вины в желудке будто растворился. Его место заняла леденящая, но четкая решимость. Почти азарт. Я боялась завтрашнего дня так, как никогда не боялась ничего. Но в этом страхе, как и обещал Виктор, была и странная, темная искра восторга. Я перестала быть жертвой обстоятельств. Я стала активным участником, пусть и на его условиях, пусть и в его игре.

Я смотрела на свой телефон, на молчащий экран, за которым копилась обида и недоумение Макса. Завтра это молчание взорвется. И я, впервые, буду готова к взрыву. Не как испуганная девочка, а как человек, который сам нажал на кнопку. Это и было его уроком номер два — ответственность за собственный выбор, даже самый ужасный. И понимание, что иногда, чтобы перестать бояться, нужно шагнуть навстречу своему самому большому кошмару.

Завтра в три я сделаю этот шаг. И мне было страшно. Но в этом страхе теперь жила я — настоящая, собранная, опасная. И это было страшнее всего.

Глава 12. Контрольный выстрел

Три часа дня. Я стояла у его двери, чувствуя себя смертником, идущим на расстрел. В животе скрутило спазмом от нервов. Я вошла. Он был в кабинете, работал за компьютером. Поднял на меня взгляд, кивнул на кожаное кресло у окна.

— Работай, читай, смотри в окно. Главное правило — телефон на беззвучном режиме. Лежит на столе. На виду. Не в кармане. Ты должна видеть, как он загорается. И не реагировать.

Я выполнила ритуал. Положила телефон на холодную мраморную тумбу. Села в кресло. Открыла книгу, которую читала в прошлый раз. Буквы плясали перед глазами, не складываясь в слова. Все мое существо было сконцентрировано на молчащем черном прямоугольнике.

Первый звонок пришел в три двадцать. Экран вспыхнул, завибрировал, заиграла наша с Максом смешная мелодия. Сердце рванулось в горло. Инстинктивно я потянулась к нему, но мой взгляд столкнулся с ледяным взглядом Виктора через порог кабинета. Он просто наблюдал. Я отдернула руку, сжала пальцы в кулак. Звонок прекратился. Тишина оглушила.

В голове пронеслись картины: Макс удивленно смотрит на трубку. Пожимает плечами. Решает, что я, может, в душе или у соседки. Следующий звонок будет через пятнадцать минут. Я попыталась дышать глубже, как учат в йоге. Воздух не лез.

Второй звонок — в три сорок. Более настойчивый. Экран горел дольше. Я смотрела на имя «Максик», и по щекам текли предательские слезы. Я их не вытирала. Пусть Виктор видит. Пусть видит, какая это пытка. Он видел. Его лицо оставалось каменным.

После третьего звонка в четыре пять, который я, как и приказано, сбросила, наступила пауза. Он обдумывает. Может, я в метро? Может, села в неловкое положение и не могу ответить? Эта пауза была страшнее звонков. В ней росло его недоумение, переходящее в беспокойство, а потом — в раздражение.

В четыре двадцать пришло первое сообщение.

— Алис, ты где? Все в порядке?

Я закусила губу до крови. Мои пальцы сами потянулись набрать ответ. Я схватила левой рукой правую и прижала ее к груди, физически сдерживая порыв.

— Не двигайся, — тихо сказал Виктор из кабинета. Он встал и подошел, облокотившись о дверной косяк. — Сейчас начнется самое интересное. Фаза гнева.

Как по часам, в четыре тридцать — новый звонок. Короткий, яростный. Я сбросила. Почти сразу еще один. И еще. Он звонил без перерыва, буравя тишину этой навязчивой вибрацией. Это уже не было заботой. Это был гневный вопль: ответь мне! Немедленно!

И тут со мной