Лучший из невозможных миров. Философские тропинки к Абсолюту - Анна Винкельман

Для Августина ответ на вопрос, как происходит создание природы, – это ответ на вопрос о самой жизни («Вот небо и земля, они кричат, что они созданы; ибо они меняются и облик их различен»[38]). Лейбниц позже сформулирует это еще более радикально и спросит: «Почему нечто, а не ничто?» Если мы понимаем принцип создания вообще, то понимаем всё, а больше понимать и нечего. Августин же из тех философов, для кого природа еще не проблема, а загадка. Проблемой природа станет тогда, когда рефлексия, как говорит Шеллинг, станет «болезнью человеческого духа»[39]. Иными словами, когда размышления о природе становятся не методом, а целью и при этом единственным способом общения с природой, самое живое и деятельное понятие природы разрушается, как разрушается и живая связь природы и человека.

Шеллинг, говоря о рефлексии как о болезни, имеет в виду конкретных ученых и конкретный подход – механистический. В 1620 году Френсис Бэкон написал «Новый Органон». Этот текст тяжелой механической рукой должен был перечеркнуть «старый» органон Аристотеля и положить начало дивному новому миру. Бэкон, как и Августин, очень интересуется природой и человеком по отношению к природе. Про человека он пишет, что тот есть «слуга и истолкователь природы, столько совершает и понимает, сколько постиг в ее порядке делом или размышлением, и свыше этого он не знает и не может <..>. Знание и могущество человека совпадают, ибо незнание причины затрудняет действие. Природа побеждается только подчинением ей…»[40] При этом все предшествующие попытки понять, а потом и подчинить природу он характеризует как «слабые и незначительные»[41].

Уже в этих строках мы видим, что, в отличие от Августина, Бэкон, разобравшись с природой, имеет на нее вполне определенные планы. Для него природа – это ресурс, который нужно использовать. «Дело совершается орудиями и вспоможениями, которые нужны разуму не меньше, чем руке»[42], – пишет он, кажется уже имея в голове образ того, что мы сегодня называем то «техническим прогрессом», то «восстанием машин». Разве пришло бы такое в голову Блаженному Августину? Разум – это не то, что делает человека выше созданий природы, а то, что одновременно и часть человека, и выше него.

И если бы эта интуиция не была так точна и правдива, то спустя двести лет после Бэкона Шеллинг едва ли сказал бы, что дух и природа едины: «Вся природа говорит нам, что она существует отнюдь не вследствие простой геометрической необходимости [не только как механизм – А. В.]; в ней присутствует не только чистый разум, но и личность и дух (это столь же очевидно, как возможность отличить автора разумного от просто остроумного); в противном случае столь долго господствовавший геометрический рассудок (Verstand) уже давно должен был бы проникнуть в нее и в большей степени, чем это происходило до сих пор, утвердить незыблемость своего идола – всеобщих и вечных законов природы, тогда как, напротив, он с каждым днем вынужден все более признавать иррациональность отношения к нему природы. Творение [природы] – не событие, а деяние»[43].

Надежда1

Иди мой друг, всегда иди дорогою добра.

Юрий Энтин «Дорогою добра»

«Что такое природа?» – Августин спрашивал у Бога. Он видел ее как загадку, как что-то, что бесконечно больше человека. Знать природу может только Бог. Иммануил Кант поставил вопрос иначе: что я могу знать? Знать он хотел природу: «У нас есть два термина – мир и природа, совпадающие иногда друг с другом. Первый из них обозначает математическое целое всех явлений и всеполноту их синтеза как в большом, так и в малом, то есть в продвижении синтеза как путем сложения, так и путем деления. Но тот же самый мир называется природой»[44]. Чтобы знать природу, говорит Кант, нужен рассудок (Verstand) – познавательная способность, которая реки и горы, в которые нельзя «войти дважды», превращает в формулы и факты. Так мир становится понятнее, и мы теперь рассуждаем о нем.

Открытие Кантом того, что мир и природа даны, так как они даны благодаря определенной структуре нашего сознания, которую можно изучить, совершила «коперниканскую революцию»[45] в науке. Однако одновременно с этим Кант и «отодвинул» нас от природы в греческом смысле слова, то есть от того самого потока жизни, суть которого познал Марк Аврелий, и от того, что потом стремился возродить в науке Шеллинг. Это, впрочем, было ясно и Канту, хотя он все же пошел на этот риск. А риск был такой: если мы будем думать о природе как о том, что мы можем познать и предсказать, мы одновременно думаем о ней и как о том, что с необходимостью нас полностью определяет. Как тогда действовать в мире? И на что надеяться? Отсюда три главных вопроса Канта: «Что я могу знать?», «Что я должен делать?» и «На что я смею надеяться?». Вместе они образуют вопрос «Что такое человек?».

Единственный упрек в адрес Канта – то, что философ мог бы выражаться точнее и, например, сказать, что на эти вопросы нужно ответить сразу. Вышло же так, что на них отвечали по отдельности – и произошло страшное. Например, на вопрос «Что я могу знать?» отвечали так долго, что началась Первая мировая война – и появился новый вопрос: «А что я должен был делать?». Впрочем, Кант считал и так: даже если природа полностью нас определяет, человек имеет удивительную способность к свободе, то есть способность с помощью своего разума и усилия воли начинать добрым поступком новую причинно-следственную связь. Так что, может быть, еще не поздно снова задать вопрос о надежде?

——

Мой дедушка на вопрос «Как дела?» почти всегда отвечал фразой, которая казалась мне старомодной и странной: «Хорошо идут дела, голова пока цела». Сегодня для многих это и правда единственный критерий того, что дела еще как-то идут, а значит, уже хорошо. Средства массовой информации сделали небывало доступным представление о том, как дела идут по-настоящему плохо.

Одновременно мы чувствуем, что быть оптимистом стало как-то подозрительно и опасно. Теперь тот, кто озвучивает оптимистичный прогноз, словно бы невежда, не читавший последних новостей. Но философ скажет: «надежда» и «оптимизм» – не одно и то же. Оптимизм – про факты; чтобы быть оптимистом, нужно что-то знать. Для надежды знать или не знать – неважно. Она касается не фактов и теорий, а того, что Кант называет «практическим