Лучший из невозможных миров. Философские тропинки к Абсолюту - Анна Винкельман

(при неработающем лифте), и если один спуск при умеренной скорости занимает пять минут, то за день я теряю тридцать пять минут на перевод переписки Фридриха Борна и Иммануила Канта[54]. Перевод надлежит к сдаче к утру сего понедельника, потому спешку переводчик считает справедливой. Данная работа, как смеет надеяться переводчик, может впоследствии представить собой хоть и скромный, но желательный вклад в отечественное кантоведение.

Засим прошу нижайше вашего милостивого прощения, остаюсь с уважением и к вашим услугам,

А. В.

Надежда2

Разум и аффект с точки зрения классической философии находятся в постоянном конфликте. Однако гармоничные отношения между ними могут быть предметом надежды. Как бы ни был силен аффект, он родился в фактичности: на пожарном балконе, питерской улице, кабинете дежурного врача. Сопротивляться аффекту в фактичности и с помощью фактичности нельзя – ее много, а перед ее лицом мы чаще всего в одиночестве. Сопротивляться фактичности можно только отступлением от фактичности, то есть надеждой, то есть разумом.

С фактичностью связана не надежда, как мы часто думаем, а оптимизм. Будет все хорошо или нет, зависит от того, как смотреть на факты. Порочный круг оптимизма в том, что взгляд оптимиста на факты зависит от фактов. Не зря говорят, что пессимист – хорошо проинформированный оптимист: если идущий в бой батальон не знает, что его численность впятеро меньше, чем у противника, солдаты будут полны оптимизма. Оптимиста можно обмануть и «подсунуть» ему другую реальность, ведь его оптимизм той же природы, что реальность. С надеждой так не получится – это внутренний принцип. Поэтому не зря смеются над оптимистами, называя их глупцами. Не потому, что факты нужно вовсе игнорировать, а потому, что целостное (философское) восприятие жизни говорит, что факты – это еще не все.

Оптимизму в мире противоположен пессимизм. Он устроен точно так же, как оптимизм, но, наоборот, он угнетает, а не подбадривает. Надежде же противоположно отчаяние. Датский философ Сёрен Кьеркегор (1813–1855) писал, что самая смертельная болезнь – это отчаяние: оно «наша гибель»[55]. В отличие от заболеваний тела, которые смерть заканчивает, болезнь отчаяния только начинает процесс умирания[56]. Опять же, к фактам мира это имеет мало отношения. Но, напротив, там, где надежда, есть не просто надежда на «что-то», а «радостное настоящее»[57]. Надежда открывает для человека идею и перспективу его будущего, делает возможной не только историю как биографию мира, но и его личную биографию.

Кьеркегор, конечно, хорошо знал Канта. А Кант показал нам, что самая фундаментальная способность человеческого мышления – это синтез, то есть способность связывать вещи, события, размышления и мыслить эту связь как организованную. Точка сборки человека – это то, что философы называют Я. Оно условие возможности всякого нашего опыта, или, по пугающему выражению самого Канта, «трансцендентальное единство апперцепции». Синтез – условие того, как наш разум взаимодействует с миром, не будучи при этом его фактической частью. Если синтез нарушается, то мы теряем представление как о связи внешних событий, так и о наших внутренних процессах. Кьеркегор пишет: «Отчаяние – это внутреннее несоответствие в синтезе <..>. Отчаяние – в нас самих; так что, если бы мы не были синтезом, мы не могли бы и отчаиваться»[58].

Жизнь в мире длится, пока есть синтез. Он, конечно, может быть не только на уровне сознания. Даже с точки зрения природы нашего организма каждый момент существования наших органов – а они тоже существуют (связанно) синтезированно – это синтез. И отсюда следующий шаг: поломка синтеза – вид смерти. Кьеркегор не говорит смерть, а подчеркивает этот особый вид как состояние через предлог направления «к»: «Поэтому быть больным к смерти – значит не мочь умереть, причем жизнь здесь [в мире фактов – А. В.] не оставляет никакой надежды, и эта безнадежность есть отсутствие последней надежды»[59].

Отчаяние, таким образом, как и надежда, приходит изнутри. Самая страшная его фаза – последняя, когда «человек отчаивается в себе самом»[60]. При этом Кьеркегор хоть и берет у Канта идею синтеза, но все же верит в живой и деятельный Абсолют, то есть в то, что надежда и отчаяние есть лишь разные модусы одного – как мы ощущаем вечность и насколько сильна наша способность отступить от фактичности, чтобы не утонуть в ней: «Без вечности, которая заложена в нас самих, мы не могли бы отчаиваться; однако если бы это отчаяние могло разрушить мое Я, не было бы также самого этого отчаяния»[61].

Вопрос только в том, что если надежда и отчаяние – два способа видеть Абсолют, то кто переключает эти модусы? Ответ нужно искать в размышлениях о структуре времени и о том, как для нас устроен организм времени. Кьеркегор же только заключает: «Часто забывают, что противоположностью греха вовсе не является добродетель. Это было бы скорее языческим взглядом на вещи, который довольствовался бы чисто человеческой мерой [то есть быть сосредоточенным на одной только фактичности – А. В.]. <..> Нет, противоположностью греха является вера»[62].

Мы помним, что вера – часть троицы «вера, надежда, любовь» и это опять три взаимосвязанных модуса отступа от фактичности. Причем не надежда из них «наивысшее», а любовь. Которая, конечно, невозможна без надежды.

Зло

Большое или малое, случайное или преднамеренное – у всех видов зла есть общая особенность. Зло подрывает доверие человека к миру.

В Москве я каждый день ездила на метро. Чтобы сесть в вагон, сначала нужно постоять на бесконечном эскалаторе; он ведет к тонким рельсам и навязчивым мыслям, что вот кто-то тебя туда столкнет или ты сам – ведомый каким-то мистическим и злым духом – почему-то бросишься под поезд без видимых на то причин. Одно это уже требует какого-то невероятного доверия к человеку. К тому, что человек добрый, а не злой. Что все он сделал как-то так внимательно и разумно, что поезд не сойдет с рельсов, что эскалатор не засосет тебя в преисподнюю (как это часто случается в фильмах ужасов).

Есть две дороги, по которым может пойти дальнейшее размышление. Первая – восторгаться достижениями человеческого ума и ликовать, что на работу ты едешь не в лошадиной упряжке, да и сам ты не кучер. Вторая – ужаснуться и увидеть всю шаткость и ненадежность конструкций, которые выстроил человек. Ведь кто, как не каждый из нас, знает, что человек совершает множество крошечных ошибок. Иногда со