Лучший из невозможных миров. Философские тропинки к Абсолюту - Анна Винкельман

Фридрих Шеллинг «Мировые эпохи»

«Человек есть, согласно древнему и почти затертому изречению, мир в малом размере, так и события человеческой жизни от самых глубин ее до наивысшего исполнения должны соответствовать событиям жизни всеобщей. Несомненно, что тот, кто смог бы написать историю собственной жизни от ее основания, охватил бы тем самым в сжатом очерке всю историю мироздания. Большинство людей отворачивается от сокровенного в собственной внутренней жизни так же, как и от глубин великой жизни вообще, и избегает взгляда в те бездны прошлого, которые внутри них действуют слишком живо, как настоящее»[76].

История – это биография мира. Так коротко можно было бы пояснить этот пассаж из «Мировых эпох». История имеет начало и конец, они совпадают. В истории нет и не будет ничего нового, но при этом все будет нами воспринято как в первый раз. Каждое поколение, подобно тому, как это случилось в вольтеровском «Кандиде», будет сетовать на то, что ему-то тяжелее всех: «Я никогда не начала бы рассказывать вам о своих несчастьях, если бы вы меня не задели за живое и если бы не было обычая рассказывать на корабле разные истории, чтобы скоротать время. Да, барышня, у меня немалый опыт, я знаю свет; доставьте себе удовольствие, расспросите пассажиров, пусть каждый расскажет вам свою историю; и если найдется из них хоть один, который не проклинал бы частенько свою жизнь, который не говорил бы самому себе, что он несчастнейший из людей, тогда утопите меня в море»[77].

А если и были в истории «золотые годы», то они быстро утекли. Да только и они лишь видимость счастья. Настоящий «золотой век», пока человек еще говорил с природой на одном языке и не посеял всюду раздора, не вернуть. Только если Соломон говорит, что под солнцем попросту нет ничего нового, то немецкий идеализм предлагает хотя бы поразмыслить над принципами, согласно которым история повторяет себя.

«Всемирная история не есть арена счастья. Периоды счастья являются в ней пустыми листами»[78], – пишет Гегель в «Лекциях по философии истории». Все великое в ней совершается «всемирно- историческими личностями»[79], страстными и рано сгорающими от своих амбиций людьми. Такими, по мнению Гегеля, были Александр Македонский и Наполеон. Пусть для простого смертного их воля выглядит разрушительно, на самом же деле их воля совпала с волей Абсолютного духа, он словно бы им подсобил, а потом без оглядки от них избавился. Потому простой башмачник или Македонский – все мы «навоз для истории», только с разным, больше или меньше остающимся в памяти поколений исходом.

Гегель, почти как всегда, жесток. Возникший из Абсолюта мир строго следует законам диалектики, на смену одного мирового порядка прорывается другой. Но ведь место уже занято, установить новый ход истории теперь нельзя словно бы на чистом листе. Можно только попробовать свергнуть тот, что был, расчистить, насколько можно, а потом строить тот, что был запланирован. Но даже у Духа на такие рывки не хватает сил. Один порядок только рушится другим, а третье – синтез первого и второго – случится уже немного после и не совсем так, как того ожидал «всемирно- исторический» человек.

Шеллинг намного мягче. Пока Гегель в ажиотаже все заглядывает на два шага вперед – ну когда же Абсолютный дух наиграется «всемирными личностями» и наступит конец истории, на самом деле равный его началу, то есть золотому веку, – Шеллинг не торопит Абсолют. История есть развитие «первой сущности»[80] (Urwesen), но то же самое можно сказать и о каждом конкретном человеке. Время и история, пишет он, устроены как организм, так же устроен и человек. Все, что происходит во внешнем и внутреннем мире, подчинено одним и тем же законам[81]. Поэтому взгляд внутрь себя и наблюдение за тем, как разворачивается твоя собственная история, скажут не меньше, чем наблюдение за историей вообще. Впрочем, история как летопись биографии мира и размышление над ней может подсказать, как и куда смотреть.

История мира невозможна без свободного начала точно так же, как без свободного начала невозможен сам человек[82]. История в этом смысле есть и у природы – и это чуждая Гегелю мысль: природу он видит только как материал для истории. Ведь на самом деле движущие силы организмов и истории одинаковы. Только в истории мы пытаемся ухватить их в словах, а природа словно бы не заботится о том, чтобы точно помнить даты польских разделов. То, что глубоко скрыто в листьях и коре деревьев, говорит на своем языке и сообщается по-своему.

Потому для Шеллинга история человека – это не только его рассказ. Это то, как человек мыслит отношения себя и Абсолюта, не забывает ли про начало, из которого произошел и к которому вернется. Облеченная в слова, как в платье сообразное эпохе, история человека неизменно встанет в ряд и будет связана с другими историями. В этом смысле история как процесс откровения (Offenbarung) и разворачивания из Абсолюта никогда не просто последовательно воспроизведенная цепочка условий или событий; она одновременно и миг, и вечность.

История2

Железные дороги называются железными

Не потому, что они сделаны из железа

А потому, что нужны железные нервы,

Чтобы пользоваться железными дорогами

После двух недель в поезде

Мне кажется дюже странным

Что стул и кровать покоятся

А деревья за окном

Одинаковые

На одной заброшенной станции

В ожидании эрзац-поезда

Персонаж из «Логики» Гегеля

Присел покурить на автозаправке

Достал зажигалку, открыл холодную колу

Потом вспомнил что бросил

И даже маску не снял с поезда

А если бы не бросил – то кто его знает

Вот наступил бы конец истории

Прямо на автозаправке

И потом через три дня

Сказали бы на DW[83]

Печальные новости, что

Наступил конец истории —

А все потому, что эти швабы[84] пользуются машинами

А не железными дорогами

Вот пользовались бы они дорогами

До конца истории не доехали бы

Никогда

Герои

– Что сделаю я для людей? – сильнее грома крикнул