Лучший из невозможных миров. Философские тропинки к Абсолюту - Анна Винкельман

которых еще называли перипатетиками, потому что их философские занятия представляли собой прогулки, полные разговоров и размышлений, не просиживали дни в библиотеке. Так же и Фалес первым приблизился к пониманию того, что такое космос, а его ученик Анаксимандр совсем не благодаря книгам догадался, что Земля устроена таким образом, что космос всегда у нас под ногами[49]. В предисловии к «Критике чистого разума» и сам Кант говорит, что первая научная перемена, «равносильная революции», произошла «благодаря чьей-то счастливой догадке, после чего уже нельзя было не видеть необходимого направления, а верный путь науки был проложен и предначертан на все времена и в бесконечную даль»[50].

И дело совсем не в том, что у греков книги дома не стояли на полках. Французский философ Рене Декарт (1596–1650) хоть и значится в учебниках по философии как один из основоположников рационализма, на деле прожил жизнь, полную экзистенциальных переживаний и открытости миру. В «Рассуждении о методе» (1637) он пишет: «Вот почему, как только возраст позволил мне выйти из подчинения моим наставникам, я совсем оставил книжные занятия и решил искать только ту науку, которую мог обрести в самом себе или же в великой книге мира, и употребил остаток моей юности на то, чтобы путешествовать, видеть дворы и армии, встречаться с людьми разных нравов и положений и собрать разнообразный опыт, испытав себя во встречах, которые пошлет судьба, и всюду размышлять над встречающимися предметами так, чтобы извлечь какую- нибудь пользу из таких занятий. Ибо мне казалось, что я могу встретить более истины в рассуждениях каждого, касающихся непосредственно интересующих его дел, исход которых немедленно накажет его, если он неправильно рассудил, чем в кабинетных умозрениях образованного человека, не завершающихся действием и имеющих для него, может быть, единственное последствие, а именно: он тем больше тщеславится ими, чем дальше они от здравого смысла, так как в этом случае ему приходится потратить больше ума и искусства, чтобы попытаться сделать их правдоподобными»[51].

Декарт тут, конечно, говорит вовсе не о том, что книги не нужны вовсе. Он читал и писал их на разных языках всю жизнь. Однако настоящий Абсолют, та динамичная полнота мира, ради которой мы открываем книги, все же находится в природе, а не в них. По всей видимости, он относился и к самим людям особым образом, был способен видеть в них разные возможные миры, то есть воспринимал их как целое, а потому был прежде всего заинтересован в их перспективах на мир.

Мы видим тут и откровенную критику «башни из слоновой кости» – начиная с эпохи романтизма так стали говорить о кабинетных интеллектуалах, а сегодня так говорят о людях, зарывшихся в книгах и научных текстах, которые при этом снобистически относятся к окружающему миру, а на деле подавляют в себе чтением и наукой чувство жизни. Как сказал бы Декарт, если они и выходят в мир, то все свои кабинетные размышления стараются сделать правдоподобными. Часто это не удается, о чем трагично и остроумно написал Герман Гессе в «Игре в бисер» (1942), где рассказывается история страны интеллектуалов Касталии, жители которой как раз и являются учеными в башне из слоновой кости. В конце романа главный герой по имени Кнехт все же решает выйти в мир, но не проходит и нескольких дней, как он символично тонет в озере.

Книги, конечно, можно читать и со страстью. Хотя сама возможность этого появилась только в XVIII веке. Те, кто вообще мог позволить себе чтение, читали «со страстью, с горячечным бредом, конвульсиями и рыданиями»[52].

В этом смысле философ, конечно, должен читать книги со страстью. Ведь если смотреть на каждую конкретную философию как на перспективу мира, как на стремящуюся к абсолютной полноте дистанцию, то важно к этой перспективе быть открытым. Трудность чтения философского текста и состоит в том, что читаемый текст нужно всегда совместить и с перспективой Абсолюта, и со своей собственной. Правильно прочитанный текст в таком случае не может не произвести в человеке внутреннего изменения, а оно почти наверняка, как и любое существенное изменение, может оказаться болезненным. Наверное, от этого я пролила много слез, когда дочитала «Логико-философский трактат» Людвига Витгенштейна.

Курение запрещено

Я крепко держалась одной рукой за перила, второй – за сигарету. И то и то было мокрым и бесполезным. Кто-то должен будет потом прийти и собрать книжки, вещи… Ладно, неважно. Я стояла на пожарном балконе студенческого общежития. Кажется, первый курс магистратуры. Этаж высокий, но даже и тут – не самый. Все равно – наверняка. Дождь был дикий, вперемешку со снегом. Я только что вернулась из Петербурга, где человек, которого я очень любила, и сам перепуганный от своей уверенности, сказал мне «нет». Нет так нет. Тогда и я тоже скажу «нет». В ушах звенело:

Дураком быть выгодно, да очень не хочется,

умным – очень хочется, да кончится битьем…

У природы на устах коварные пророчества.

Но может быть, когда-нибудь к среднему придем[53].

Медленно пальцы разжимали перила.

– Так-так… Курим, значит? Девушка, вы что, читать не умеете?

Покашливающий пузатый охранник довольно щурился и отстукивал ногой ритм, как-то нелепо диссонирующий с Окуджавой.

– Умею.

– Так давайте почитаем: «КУРЕНИЕ ЗАПРЕЩЕНО». Пройдемте-ка к управлявшему. Сначала оформим штраф. Может быть, и выселение.

Он резко взял меня под руку и потащил в куда более унылое помещение противного рыжего цвета с лакированными столами. Его коллега, отличавшийся только жилетом в ромбик и полинявшими усами, скрипнул стулом и сунул мне листок бумаги и ручку. Пишите, говорит, объяснительную. Ее мы направим в ваше учебное заведение, там руководитель программы решит, будут ли вас лишать общежития. Нет, я не понимаю. Ну не работает сегодня лифт, но этаж шестой, не шестнадцатый. Молодая девушка – ну жалко времени, что ли, спуститься? Вы зачем курили на пожарном балконе?

«Жалко, – полумолча сказала я, – а курила». Курила из-за Канта. Объяснительная так и лежит где-то на Старой Басманной улице.

Я, В. А. М., (ком. 602), в сумрачный воскресный день 17.12.2017 курила в не отведенном для сего действия месте, а именно на пожарной лестнице шестого этажа, одолеваемая не только тягостными мыслями о краткосрочности и бренности бытия, но и дедлайном, с чем была поймана господином охранником, сопроводившим меня к дежурному, где мне была разъяснена неправомерность моего деяния. В свое объяснение привожу следующий довод: шесть сигарет в день – шесть спусков