Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

материал, то на свое платье — вся грудь и живот были у меня в жирных черных разводах, как на папкиной спецовке, переживала мамин с тетей Нюрой разговор и не заметила, как испачкалась, теперь кусала руку, чтоб не расплакаться.

— Заходи когда, — провожала соседку мать, — а ты переоденься да ступай пока к ребятам. — Она аккуратно сложила материал, выкройки, убрала в сундук, задумалась, покачала головой — не то от тети Нюриных слов, не то из-за меня расстроилась, затем достала из сундука и подала мне чистое платье и отправилась на кухню.

Я не побежала на улицу и не рассказала никому, даже Лизке, про мамину тягость. А вечером, лежа в темном чулане, все думала: как и что теперь будет с мамой? Не умерла бы: тягость — это не шутка! Как мы жить будем? Может, и в школу не пойдем — няньками сделаемся… Скорей бы уж утро.

Но утром все было обычно, как вчера и позавчера, как всегда, и вообще жизнь шла привычно. Мама по-прежнему занималась делами, отец работал, отдыхал, а после или чинил обувь, или точил косы, налаживал грабли да вилы — готовился к сенокосу и разговаривал с матерью о том, как нынче удастся поставить сено, сколько нарастет картошки и других овощей, взялась бы корова… и вроде бы незаметно, но постоянно теперь отстранял мать от тяжелой работы, наказывал, чтоб чугуны с водой не поднимала — есть кому пособить, и дрова сама не носила бы…

Ни Ленька, ни Галка такой перемены в поведении отца и не замечали вовсе, а я всякий раз с тревогой смотрела на мать, если она ложилась отдыхать в неурочное время или ойкала, хватаясь за живот.

На другой день мать неторопливо разложила на одном конце стола шитье, на другой поставила швейную машинку — подняла ее с сундука на стол и не то громко вздохнула, не то ойкнула, на мгновение прикрыв глаза. Во мне так все и оборвалось. Уставившись в пол, я раздумывала, как быть, если ей сделается плохо: к Серафиму в аптеку бежать или на «Скорую помощь»? Подняла глаза, а она уже шьет как ни в чем не бывало. Я подавала ей ножницы, вдевала нитку в иголку, крутила ручку, выдергивала наметку. Дело шло хорошо.

Но вот она остановила работу, приложила руку к животу и замерла — на лице чуть заметная улыбка, в глазах настороженность — посидела так недолго и стала шить дальше.

Отец однажды поперебирал круглые палки, которыми парни играли в городки, выбрал одну, опилил с концов и принес в избу, положил на шесток и окликнул мать. На шестке стоял чугун с водой. Отец подложил под ухват каток и легко закатил чугун в печь, затем так же легко вытащил его обратно. Сам остался доволен, на мать поглядел, затем позвал парней. Мы тоже тут как тут — как же без нас? Смотрим на отца, на мать, стараемся понять, что к чему. Парни оказались сообразительней и поочередно прокатили чугун в печь и обратно. Явился Антон, посмотрел на братьев, на каток, назвал отца рационализатором и ушел из кухни, не притронувшись к ухвату.

В другой раз я увидела отца за странным занятием: он опиливал у табуретки ножки, у самой лучшей. Я сначала удивилась, затем испугалась — уж ладно ли с ним? Отец почувствовал мой взгляд, оглянулся и выпрямился.

— Слышу, ровно подошел кто. А тут ты! — Посмотрел на опиленную ножку, приложил обрезок к другой, сделал ножовкой отметку и стал свертывать цигарку. — Скамейка в конюшне расшаталась, неловко матери сидеть, корову доить, да и мало ли… Хотел новую делать, да передумал — табуреток много, вот выбрал одну. — Закурил, придавил коленом табуретку и быстро опилил вторую ножку, принялся за третью. — Ты погоди маленько, не уходи, вот эти опилю, расколю обрезки и унесешь в избу — самовар разжигать.

Мать, как всегда, все за делом, все занята. Она и на покосе вела себя привычно; только этим летом не таскала тяжелые копны да косила рано по утрам, пока несильно пекло солнце, а когда наступал самый зной, усаживалась в тени, под липой. Перед нею ворох березовых веток, и она их подбирала одну к одной — веники вязала. Она и здесь, как дома, уютная, спокойная, и здесь без дела не посидит. Отдохнет, поднимется, возьмет литовку и уйдет косить по кустам, а мы вытаскиваем скошенную траву на чистину, раскидываем, чтоб просыхала.

Между делом, когда сено еще не просохло или взрослые метали стога, мы убегали к реке и звали эхо или спускались к ручью и собирали смородину и вечером являлись домой с ягодами и с вениками.

В другое время, ранним утром, по холодку, отправлялись за малиной и помногу ее набирали. После ужина рассаживались за большим столом и отбирали ягоды на варенье, а мятые сушить — для леченья от простуды.

Мать тоже подсаживалась к столу и сортировала ягоды, ловко орудуя руками, но вдруг останавливалась, клала перепачканные ягодным соком ладони на фартук на животе и вслушивалась в себя. Я смотрела на ее руки, на лицо: брови напряженно сдвинуты, губы прикушены, взгляд устремлен куда-то вдаль, за окно. Так продолжалось лишь краткое время, а казалось, будто час. Мать облегченно вздыхала и, чуть заметно улыбнувшись, продолжала дело. Через силу сдерживая такой же вздох облегчения, и я перебирала ягоды дальше.

Когда настала пора убирать в огороде, копать картошку, мать не бралась за лопату, а, сидя на опиленной табуретке, обрезала лук, морковь, свеклу, подсказывала нам, куда крупную овощь убирать, куда мелкую.

Мы уже проучились почти месяц, но дни все еще стояли сухие и теплые. Мы делали уроки, помогали по дому и в огороде, носили в баню воду, где всякий вечер перед сном смывали с себя пыль и пот, скребли цыпушки на руках и на ногах и по-прежнему допоздна играли на улице.

Однажды, еще не успев уснуть, я услышала, как отец негромко окликнул Ольгу, возвращавшуюся из кино. Они уселись на низеньком крылечке, и отец негромко, озабоченно заговорил:

— У матери схватки начались, родить, видно, скоро… Я тебя уж давненько жду, вот-вот, думаю, придешь. Давай потихоньку поведем ее в больницу. Ребятишки угомонились, спят. Я там в узел собрал что необходимо. До утра ждать — кто знает… Да и утром мне на дежурство, ребятам в школу. Ты попросись в отпуск на неделю — раз уж такое дело, а там, если все благополучно, — мать дома будет…

Ольга, сняв с ног