Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Мама не всполошилась, что плачет ребенок, не заругалась, спокойно вытерла стареньким полотенцем руки, отодвинулась от еды и приняла у меня из рук Васютку.

— Сейчас, сейчас есть будешь, — расстегивая пуговки на кофте, заговорила она. — Успокойся. А искусали-то как нашего Васютку! Ох уж эти комары. Ну мы им, — развернула пеленки, и Васютка запотягивался, ручки раскинул, ножки вытянул. Мать гладит его то по головке, то по тельцу, от горлышка до розовеньких пальчиков на ножках, а он то зевнет, то смешно покряхтит, даже звук издал от натуги. А потом припал к груди и затих — тянет молочко, громко его сглатывает. Проголодался человек!

Я ела и чувствовала на себе взгляды ребят, на отца посматривала — он не осуждал меня за оплошность, наоборот, сочувствовал, а если наши глаза встречались — даже ободрял, мол, бывает всякое, не переживай больно-то. И я скоро успокоилась и теперь уж смотрела на маму, прямо любовалась и гордилась ею, что такая она у нас умная, добрая и выносливая! Когда в тягости ходила, все равно не хворала, все делала, даже веселая бывала. Сидит вот, кормит грудью Васютку и тихо радуется, что растет сынок крепенький да здоровенький.

У нас мама — настоящая мама!

ГАЗОВЫЙ ПЛАТОК

Этот день рождения будет у меня особенный! Мне исполнится восемь лет, и я пойду в школу, в первый класс!

А пока жизнь в нашей большой семье шла как обычно. Мы играли, занимались кто чем и помогали родителям, делали посильные дела как-то незаметно, сами по себе распределившиеся между нами: кому стирать, кому полы мыть, воду носить, дрова, в ограде и в стайке чистить-прибирать.

И все-таки что-то особенное я замечала в поведении и разговорах среди братьев и сестер, даже между родителями перед днем моего рождения. И на улице тоже. Когда, ближе к вечеру, мы своей ребячьей компанией собирались у нас в ограде или на поляне перед домом Верки Князевой, говорили о том о сем, спорили, в какую игру играть будем, в прятки или в лунки, шушукались друг с дружкой, то Генка Стрижов что-то горячо шептал на ухо нашему Леньке, то Лизка подсаживалась к Верке или к Галке. Я иногда ловила на себе их заговорщические взгляды и мне казалось, что они сговариваются насчет подарка для меня, и у меня от любопытства, от счастливых предположений щекотало спину, руки сами собой разглаживали на коленях платье, мяли его, тискали, снова разглаживали, а в животе сладко холодило. В другой момент обжигала обидная мысль: что-то они затевают против меня, может, в игру не возьмут или дразнить всяко начнут. Иногда я этих взглядов не выдерживала, убегала, закрывалась в уборной или пряталась в чулане за ларь и выдавливала из себя слезы, жалела себя, мысленно, с укором спрашивала ребят, каждого по отдельности, что я им такого сделала? За что они меня так? Но слезы не выдавливались, никто меня не искал, не звал, было похоже, что и не хватились меня вовсе, носились как угорелые, играя в пятнашки или в ручеек, и мое появление никого не удивляло.

В канун моего дня рождения мама дала Леньке, мне и Галке по двадцать копеек и велела сходить в парикмахерскую, чтобы нас постригли под «польку», потому что за лето волосы уже порядочно отросли. После обеда было велено убирать и обрезать лук. Гряда луковая длинная, чуть не во весь огород. Но велено — надо делать и лучше времени зря не терять, чтоб управиться пораньше, тогда и поиграть еще отпустят.

Парни трудились молчаливо и согласно, дергая лук. Если пожелтевшее перо обрывалось, а луковица оставалась в земле, они деревянной самодельной лопаточкой, похожей на большую стамеску, выковыривали луковицу и кидали в груду — они работали чисто. Ленька ведром таскал лук и высыпал перед нами на вытоптанный пятачок, где обычно стояли ведра и кадки с водой — для поливки. Мы с Галкой обрезали лук. Когда-то сочные и упругие зеленые перья теперь поблекли, отгорели, мы обрезали их и, не глядя, бросали в старую широкую корзину, а гладкие, золотистые луковицы — в ведра. Дело у нас подвигалось медленно, глаза ело, ножами давило ладони, особенно пальцы, настроение было незавидное, и мы сердито и пристально следили друг за дружкой, чтоб кто-нибудь незаметно отлынивать не начал от работы.

Скоро явились Лизка с Танькой, с ними и Верка Князева. Лизка посмотрела, посмотрела на наши дела, подпинала к куче раскатившиеся луковицы и ушла к нам домой. Скоро вернулась с ножами, скрестив их над головой, как шпаги, молча вручила сестренке и Верке по ножу, поставила перед каждой по ведру и первая взялась помогать нам.

Парни, закончив свой «наряд», стаскали к стайке срезанное перо — на потеху курам, затем вместе с Ленькой носили ведрами обрезанный лук под навес, рассыпали, разравнивали его тонким слоем, чтоб обсыхал.

Покончив с делом, мы долго возились у ручья, мыли ведра, ножи, руки, ноги, брызгались, визжали, и смеялись, и, может, до вечера булькались бы в воде, но мама строго позвала нас домой, посмотрела, как мы устряпались, но не заругала, а велела переодеться, похвалила за работу, дала кулечек с карамельками и отпустила играть.

Спали мы все еще в чулане на широкой, от стены до стены, постели, головы повязывали платками, чтоб не надуло в уши. Нинка и Васютка в середке, Ленька с одного краю, а мы с Галкой — с другого, поочередно, то у стенки, то рядом с Васюткой, который за ночь бывало и ноги на лицо тебе сложит, а уж поперек постели раскинется — так это почти каждую ночь.

Утром слышу: кто-то за ноги меня легонько тянет. Я поджала коленки к животу.

— Что же это именинница-то наша спит-вытягивается? — слышу. — Кто за нее наряжаться станет?..

Я откинула одеяло, села, понять ничего со сна не могу, а уж чувствую, как мне радостно. Отталкиваясь руками и ногами, как зимой на ледяной горке-катушке, проворно сползла с постели, не задев Галку, наткнулась на маму, прижалась к ней, замерла. Она погладила меня по голове, по плечам, платок развязала и тихонько подтолкнула к двери, а сама укрыла разметавшихся ребят и вышла следом.

В кухне мама села на табуретку, с улыбкой протянула ко мне руки и, когда я приблизилась, обняла меня и сказала:

— С днем ангела тебя, дитя! — поцеловала в лоб. — Ты у нас теперь большая, через неделю в школу пойдешь. А сегодня, — она дотянулась до