Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Давно-давно, когда еще Лизки и Таньки на свете не было, Костя-околыш работал в милиции. В ту пору милиционеры разъезжали на лошадях, и работа эта была дяде Косте очень по сердцу. В молодости он служил в кавалерии, привязался к коням и после уж не мыслил без них жизни. Когда лошадей в милиции не стало, дядя Костя уволился и поступил работать на конный двор старшим конюхом.

Зимой дядя Костя иногда приезжал домой обедать на лошади, запряженной в сани. Завидев его, мы с шумом и криками бежали навстречу, сворачивали с дороги в снег, давали лошади промчаться мимо и, если удавалось, тут же валились в сани. Удавалось это редко, и тогда мы с криками бежали за санями, почти настигали их и норовили упасть на шуршащую солому. Но, не рассчитав, падали мимо. Натыкаясь на нас, падали другие. Пока мы барахтались и поднимались, сани уже были далеко. Дядя Костя, обернувшись, смеялся, придерживал коня, и мы, измученные и возбужденные, забирались в сани…

Потом мы терпеливо ждали, когда дядя Костя поест, опять усаживались в сани, ехали до хлебозавода и оттуда возвращались пешком, наперебой рассказывая, кто как упал, как уселся, кого кто придавил.

На работе дядю Костю уважали и хорошо ему платили. На радостях он, бывало, выпивал и, возвращаясь с работы навеселе, все пытался петь свою любимую песню. Голоса у дяди Кости не было вовсе, он просто по слогам резко выговаривал слова песни и отчаянно тряс головой:

Н-на-чи-на-ют-ся дни з-за-ла-тые

Вар-равс-кой, н-ни-прадаж-най л-л-люб-ви!..

Где ж вы, кон-ни м-маи вар-р-ра-ны-я,

Чер-ны вор-ра-ны, кон-ни м-маи!..

Приближаясь к дому, дядя Костя выговаривал слова песни тише, мягче, а подходя к калитке, вовсе затихал, потому что тетя Нюра уже заждалась мужа, не на шутку рассвирепела и встречала его у калитки с руганью и кулаками. Она называла дядю Костю шалопутным ишаком, бездельником и паразитом и по-женски несильно пинала мужа, тыкала кулаками в бок, подпрыгивала, чтобы дотянуться до его черных вьющихся волос, беспорядочно развалившихся по голове.

Сначала дядя Костя принимал тети Нюрины подзатыльники безропотно, потом начинал увертываться, затем не выдерживал и давал расходившейся жене сдачи.

Мы часто при этом присутствовали и видели, как у тети Нюры постепенно темнели глаза, пальцы стискивались в дрожащие кулаки, а желтоватая кожа на широких скулах белела. И нам делалось жалко тетю Нюру. А Танька с Лизкой вели себя удивительно: не ревели, не убегали, лишь с интересом наблюдали за родителями.

Кончалось это обычно тем, что тетя Нюра, обессилев, начинала потихоньку причитать, дядя Костя обнимал ее за плечи, уводил в избу, усаживал на табуретку и принимался утешать, а то и сам пускал слезу.

Девчонки тянулись за родителями в дом, какое-то время снисходительно смотрели на них и убегали на улицу. Потом тетя Нюра направлялась в поликлинику — мыть полы. Дядя Костя провожал ее.

Если погода была ненастная, сестры забирались на деревянную широкую кровать и укладывались спать валетом.

Дом Исуповых своим видом напоминал фонарь или скворечник. Крыша вместе с козырьком-карнизом и небольшим круглым чердачным окном выдавалась вперед, и вид у дома был такой, будто он прислушивался к чему-то, наклонив голову, или заглядывал себе под ноги, на завалинку. Окна без наличников, не занавешенные шторами или подшторниками, открыто глядели на улицу, на железнодорожную линию, на мир. Они так же открыто позволяли людям, проходившим мимо, заглядывать внутрь дома.

Никаких построек и пристроек возле исуповского дома не было. В просторной ограде (а дядя Костя говорил о ней: «У меня ограда до Ленинграда!»), в дальнем ее углу некрутой насыпью возвышалась куча дров, колотых и неколотых.

Огород у Исуповых был загорожен по-чудному: изгородь пестрела досками, жердями и дверными полотнами, заменявшими в городьбе целые звенья. Местами городьба эта кренилась, а иногда и вовсе падала. Костя-околыш, заметив дыру в огороже, плевался и кликал тетю Нюру. Они сообща отыскивали в куче сваленных дров бревешко, жердь или толстую доску и подпирали завалявшееся прясло.

Порядка в огороде у Исуповых не было никакого. Овощи и картошка росли буйно, часто вперемежку — репа с морковью, лук с чесноком, — а то и сами по себе. Межи возле изгороди к середине лета густо зарастали конопляником, и воробьишки там содомили с утра до ночи. Лизка и Танька еще до посадки вооружались лопатами, выбирали в огороде место на свое усмотрение, делали грядки и сеяли на них цветы: ноготки, мальвы, красотку и мак. Цветы эти иногда всходили и даже расцветали, иногда, угодив под морковь или под картошку, перекапывались и захоранивались глубоко в землю, навечно.

Особенно родились у Исуповых бобы. Это было известно всей улице. Если дядя Костя бывал в хорошем настроении, он выходил на крыльцо, минуя единственную ступеньку, шагал сразу на землю и отправлялся в огород, громко выкрикивая слова песни:

Ус-те-лю т-ваи сан-ки кав-ра-ми!

В гр-р-ривы конск-кия л-ленты вппле-ту!..

Пра-ле-чу, пр-ра-зве-ню бу-бен-ца-ми

И те-бя н-на ле-ту пад-хва-чу!

И все ходил да ходил по огороду. Спустя какое-то время с этой же песней дядя Костя появлялся во дворе. Одной рукой он придерживал раздувшийся, отяжелевший подол рубахи, набитый бархатисто-зелеными толстыми стручками, другой подзывал нас. Он ждал, пока мы не замрем перед ним, только после этого с довольным видом опускал подол рубахи — и на траву сыпались бугристые стручки.

Мы не теряли времени, с прищелком переламывали мясистые бобовины, выколупывали из них желто-зеленые, а то уже начавшие лиловеть бобы, уплетали за обе щеки.

Дядя Костя весело поглядывал на нас, на каждого в отдельности, долгим взглядом останавливался на Лизке, вздыхал и уходил в избу.

Я про себя тоже всегда восхищалась Лизкой и завидовала ей. Слушая песню дяди Кости, я все чаще думала о том, что как только Лизка вырастет, ее непременно подхватит на лету какой-нибудь молодец и умчит по степным дорожкам вдаль, в богатые хоромы…

«Меня-то никто не подхватит, — с печалью думала я тогда. — Ростом мала, видом неказиста».

Слово «неказисто» часто говорил отец. Некрасиво, некрепко, невелико, несмело, небогато он выражал одним словом — неказисто. Так и я — неказиста.

А Лизку подхватят — это точно! Вон какие здоровенные у Лизки глазищи: серые, в мохнатых ресницах, что озера. И кожа на лице у Лизки тонкая, гладкая и смуглая, и волосы темные да такие