Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

белые полоски. Когда мяч катится — очень красиво, разноцветно мелькает! «Как хорошо! — мечтательно думала я, — что у меня теперь есть цветные карандаши, пенал, в нем ручка с пером, карандаш и резинка; есть альбом для рисования и географический атлас, и еще есть большой, двухцветный граненый карандаш. Правда, Васютка красным концом начал рисовать и сломал. Ну да это не беда, папа ножик навострит и поточим. А кукла! Вот она, рядышком, прижалась к боку! — Я нащупала ее, пододвинула еще ближе. — А какой фанерный, гнутый чемоданчик смастерили парни! Хоть в школу с ним, хоть куда!..»

— Ребятишки! Угомонились? Ну, спите, спите, — тихо произнесла мама, заглянув в чулан.

— А мне больше не будут говорить, что я мала? Не будут? — спросила я.

— Не будут. Ты теперь большая. Спи. Отдыхай… — Она минуту постояла, вздохнула и с ласковой печалью добавила: — Впереди много дел. Спи.

КОЛДУНЬЯ

Пятистенный князевский дом мало походил на другие дома. Он скорее напоминал крепость или тюрьму — так мне казалось. Дом большой, двор крытый, темный. Окна были маленькие и подслеповато поблескивали высоко над землей. В трех из них, обращенных в сторону оврага, играло закатное солнце, и тогда стекла в окнах загорались и долго полыхали загадочными красно-фиолетовыми огнями. Не знаю, как другие ребята, а я не любила глядеть на эти полыхающие князевские окна.

Однажды тетя Тина Стрижова, тетя Нюра Исупова, наша мать и Князиха ходили по грибы. И тетя Нюра рассказывала потом:

— Ходила, — говорит, — я ходила, всё грибы собирала, и не заметила, как утянулась в сторону, заблудилась. Покричала, — говорит, — покричала — никто не отзывается. Тогда стала продираться сквозь пихтовник, через лог, где, если по солнышку судить, — дорога… Не успела, — говорит, — еще выбраться из лога, как увидела: стоит Князиха и тихонько разговаривает с каким-то незнакомым мужиком. Глянула на мужика этого и чуть ума не лишилась: до того мужик тот страшен был, до того худ да длинен, что голова его поверх елок маячила. А голос у мужика, — говорит, — громовой, раскатистый, ноги — как ходули, прямые да тощие, рубаха на мужике красная и огнем отсвечивает… Выворачивает, — говорит, — мужик свои карманы огромные, как мешки, и выкладывает из них грибы в корзину Князихе!..

Тетя Нюра, рассказывая об этом, для убедительности нешибко стукала себя кулаком в грудь — мол, не вру, — опасливо озиралась по сторонам и торопливо божилась, осеняя мелкими, суетливыми крестиками широкоскулое лицо.

— Вышла, — говорит, — я на дорогу, постояла, еле в себя пришла. Маленько погодя бабы на дорогу выходить стали, расселись в тени передохнуть да по куску съесть перед дорогой. Я, — говорит, — подальше от Князихи уселась, не разговариваю с ней, только со страхом поглядываю на ее полнехонькую корзину, хотя посудины у всех были полны грибов. Посмотрю — и еще дальше отодвинусь. И домой когда возвращались, все впереди шла да все на Князиху оглядывалась.

И решила тогда тетя Нюра, что Князиха — колдунья! И иначе как Колдуньей ее с тех пор не называла.

Дурная слава о Князихе разнеслась быстро. И кто знает, может, тете Нюре все это померещилось, но с ее легкой руки и другие соседки стали за глаза Князиху Колдуньей звать, хотя и не сторонились ее, как тетя Нюра. Но случилось все же так, что и мы с Князевыми больше не жили по-соседски, хотя и дома наши, и огороды были рядом. Правда, дядя Володя иногда заметит отца в огороде, затолкает кисет да трубку в карман и направится к нашему забору. Какое-то время он разговаривает с отцом на расстоянии, потом молодецки перекинет через прясло одну ногу, другую и шагнет по меже в борозду. Усядутся они рядышком на крыльце или под навесом, покуривают. Дядя Володя трубкой дымит, отец своей огромной цигаркой, тихо беседуют, время от времени поглядывают на небо, на горы, на реку Комасиху, стылой полосой видную вдали, и опять сидят да попыхивают.

Если говорить по правде, то Князиха нас, ребятишек, и прежде не очень любила, ругала чаще. И в доме у них мы бывали редко: когда Князиха надолго уходила или уезжала. Да и невесело, сумрачно как-то было у них в доме, пустынно, прохладно, темно, словно и не жили в нем вовсе.

Перед домом Князевых была широкая ровная поляна. Она раньше всего вытаивала и зеленела. На этой поляне мы часто играли в «бить — бежать» или в «матки». Когда играли в «матки», то по мячу сильно ударяли лаптой, и он то и дело залетал к Князевым в палисадник, плотно загороженный с улицы крашеными досками от разобранных товарных вагонов и воспаленно краснеющий среди других заборов.

Иногда за мячом бегала Верка, Князиха Князихой, а с Веркой, темноволосой худенькой девчонкой, мы играли дружно. Верка добрая и услужливая. Но пока она откроет ограду, пока обежит вокруг дома, пока в огороде появится — ждать надоест, и потому чаще залезал в огород кто-то из нас. Перелезая за мячом, мы нечаянно надломили в изгороди несколько узеньких, тонких досок и примяли малинник.

Князиха, завидев нас в огороде, выбегала из дому, грозилась отобрать мяч да еще и крапивой отхлестать.

Но вконец соседские отношения испортились из-за того, что повадилась в наш огород князевская свинья. Мы, бывало, только и слышим:

— Ребята, выгоните-ка свинью из огорода!

— Ленька, князевская свинья по морковной гряде ходит!

— Галка, свинья гряду роет!..

Вот и носимся мы за свиньей по огороду как угорелые. Только выгоним, а она уж опять где-то поблизости хрюкает… Мы ее и камнями, и метлой понужали, а свинье этой проклятой все равно неймется.

Под вечер дело было. Коров на ночь угнали. Отец вычистил в стайке, распахнул в ней настежь дверь, чтобы проветрилось. Он следил за порядком в стайке и парней к этому приучал. Навоз всегда выкидан, пол подметен, подстилка сменена. На стене два медных ботала висят на ремнях — одно большое, другое поменьше.

И попались же эти ботала на глаза Генке Стрижову. Посмотрел Генка на ботала, звякнул ими раз-другой, бородавку над глазом почесал и сказал решительно:

— Все! Будет дело!

А какое дело — не сказал. Генка ждет, домой не уходит. Мы тоже ждем. А чего ждем — не знаем. Мать посадила капустную рассаду, полила и ушла из огорода.

Нам надоело ждать у моря погоды, и мы начали играть в «лунки». Генка играть отказался, а все похаживал, на князевский дом поглядывал и ждал. Но вечер же: Князиха свою свинью давно уж заперла…

На другой день, прибирая в