Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Я только что не вскрикнула от радости, увидев белое платьице в сиреневую полоску, которое однажды померила и все — мама его тогда сразу же и убрала в ящик. Но когда она сказала про церковь, я насупилась и на платье уже старалась не смотреть.

— Давай умойся и одевайся. — Чувствуя мое сопротивление, она снова погладила меня по голове. — В другое время я вас не принуждаю молиться или в церковь ходить — воля ваша, хоть и не очень это ладно. А сегодня надо. С сегодняшнего дня помаленьку, постепенно жизнь твоя самостоятельно пойдет — все со школы начинается. Не убудет ведь тебя, если в церковь сходишь. А после играй весь день — сегодня твой праздник. Давай, дитя, одевайся.

Платье мне в самую пору. Юбочка в складочку, воротничок кругленький, вместо застежки ленточки, и мама их бантиком завязала. Все на мне новенькое: рубашка, штанишки, отороченные узеньким шитьем, носки бледно-розовые и ботинки с пуговками. Посмотрела я на себя и не поверила глазам своим. Стою и, не то чтоб сесть или пройтись, повернуться не решаюсь.

— Волосики еще не успели отрасти, чтоб бант приспособить, так мы тебя вот этим платочком повяжем. — Мама улыбается и держит в руках зеленый тонюсенький газовый платок. Повязала, кончики расправила. — Ну вот! Теперь все! Вот попей молочка без хлебушка. Перед причастием вовсе бы есть не надо, да мала все-таки. Вот узелок — это нищим подашь, а денежки — за перевоз отдашь по гривеннику и двадцать копеек отдашь дедушке, старосте церковному, он недалеко от дверей стоит — скажешь, чтоб свечку поставил…

Мама оглядела меня, проводила до ворот, спросила, все ли я запомнила и дорогу к переправе не забыла ли? Я закивала, что все поняла, и, помахивая узелком, направилась к реке.

Перевозчик оглядел меня и спросил: куда это я еду так рано и такая нарядная? Я сказала. Он похвалил и весело заявил, что перевезет меня бесплатно, а на денежку чтоб себе большую конфету купила, раз такое дело.

В церкви я тоже сделала, как было велено, потом постояла, осматриваясь и раздумывая, где мне лучше встать? Выбрала место у открытого окна. Пока священник читал Евангелие, я озиралась по сторонам, рассматривала иконы в красивых рамах-окладах, наблюдала за пожилыми мужчинами и женщинами, степенными и серьезными, тоже чем-то смахивающими на святых. Потом смотрела и любовалась на свои ботинки, считала-пересчитывала пуговки, переступала с ноги на ногу и слушала, как они поскрипывают. Вдруг батюшка очень громко и красиво запел, как тот артист, который пел в железнодорожном клубе, куда мы ходили на детский утренник. Все стали ему подпевать, а я молчала, только слушала, потому что слов не знала. Такая служба, с пением, мне понравилась, и я стала внимательно смотреть на батюшку в красивой с золотом одежде, особенно когда все встали на колени и мне хорошо было видно.

Тут кто-то сзади сильно схватил меня и прижал к себе, одной рукой обняв за грудь, другой притиснув к себе мою голову. Я испугалась, забилась, стала вырываться, готовая вот-вот закричать.

— Не плачь, девочка! Не пугайся! — услышала я и оглянулась.

Опрятно одетая старушка, в черном платке, в темной одежде ласково и печально глядела мне в глаза, гладила по голове, по волосам, тихо объясняя:

— Свечка теплилась. Я молилась. И только собралась встать на колени, ветерок дунул на огонек… а платочек-то на тебе газовый… сразу и вспыхнул… Ладно, что головушку не опалило. Милая ты моя девочка, душа светлая, непорочная… Ладно, головушку Бог спас. А платочек… Что поделаешь? Я бы тебе свой отдала, да нельзя мне с непокрытой головой в церкви… грешно.

Я резко взяла из ее рук свой газовый платок, хотела посмотреть опаленный конец, а там… чуть не половина платка сгорела. Я вся похолодела, собралась бежать из церкви, но тут начали давать причастие, и старушка с погасшей свечой в руке опять дотронулась до моей головы и, взяв меня за плечи, повела перед собой, что-то шепотом сказала толпившимся перед священником женщинам, те бесшумно расступились, и я оказалась прямо перед самим батюшкой.

— Как звать тебя, отроковица? — услышала я, и тут он рукою с бархатной салфеткой приподнял мне подбородок, другой рукой черпнул ложечкой из красивой золотой вазы сладкого причастия, вылил мне в рот.

Я проглотила, подождала добавки — ложка-то зачерпнулась неполная, но увидела, что причащаются уже другие.

«И тут мне не повезло», — подумала и с сожалением отошла.

В церковной ограде, отойдя к тополям, я развернула зажатый в кулаке платок, и слезы покатились по лицу: угол платка сгорел почти до середины. Я, слизывая слезы, складывала его вдвое, целым кверху, завязывала, ощупывала — все выходило, что видно обгорелое. Так и отступилась, скатала его в тутой комочек, завернула в носовой платок, в котором были конфетки да пряники для нищих, с краю засунула два гривенника и пошла к перевозу.

Мама встретила меня в ограде, похвалила, что я ее послушалась, и, не увидев газового платка на голове, спросила: «Где?»

Я встряхнула платок и заревела. Денежки выпали и лежали на земле, светлые, круглые, одинаковые, как плоские оловянные пуговицы.

Мама выслушала меня, поглядела на монетки и уже недовольно, хотя и спокойно, спросила: «А денежки-то почему остались?» Я рассказала про перевозчика.

— Ну, ладно, дитя, успокойся. Не нарочно ведь платок твой подпалила та женщина. Спасибо ей, что спасла тебя, не допустила беду. Скопятся средства, купим новый, еще лучше, а этот в будни износишь. Гривенники тоже сохрани, после тетрадку или что другое полезное купишь, а конфетки у нас дома есть и не стоит тебе на них тратиться. Ступай умойся, чтоб слез не видно, да к Исуповым сходи, Лизавету с Танькой чай пить позови. Праздник же твой нынче. И Верку тоже позови. Ленька к Стрижовым убежал. Ступай.

День прошел-промчался, как в каком-то радостном тумане или в сказке. Делать меня ничего не заставляли. За столом я распоряжалась, как хозяйка, угощала ребят сдобными крендельками и пирогами с морковью да с малиной, подливала кому чаю, кому киселя с урюком и с изюмом, раздавала поджаристые шанежки с картошкой, конфеты в разноцветных обертках.

Только вечером, лежа на постели в прохладном чулане, усталая и счастливая, я мысленно перебирала и рассматривала подарки. Вот она, лента белая, блестящая, два метра! Ольга подарила. Хотелось встать и поиграть большим резиновым мячом, раскрашенным надвое: красным и зеленым, а между ними три