Оно мне надо - Эмир Кустурица

Фонлюп явился совершенно умиротворенным. Мы пили кофе, и слышен был только звон чашечек и ложечек. Он смотрел на меня, мятежного и измученного. Пауза затянулась, а я с интересом размышлял, как уважают главу крупной компании, потому что Запад – одна большая компания, где все молчат, пока не заговорит босс, в отличие от нас, где все говорят хором и никто никого не слушает.

– Если ты продолжишь в том же духе, я обанкрочусь! – сказал Фонлюп.

Взглянув на него, я улыбнулся и ответил, что если он продолжит меня расстраивать, то я никак не смогу сдержать слезы. Он улыбнулся, и я понял, что он решил позволить мне отснять последнюю треть фильма в Белграде. Этот по всем признакам опасный шаг – нечто большее, чем обычное решение продюсера.

Позже я узнал, что из-за санкций[48] он носил текст для утверждения на набережную Орсэ[49] и там молчаливо согласились с этим решением. Тогда все были счастливы. А больше всех – сценограф Крека, потому что знал, что в Белграде он сможет рушить и строить сколько душе угодно. Крека – необычайно одаренный художник-постановщик. Единственное, слава вскружила ему голову. Меня не смущает, что его видение фильма все больше проявляется в сценографии. Мне не нравится, что в Праге он ссорился с Пьером Спенглером из-за сценографии и слал депеши напрямую Фонлюпу. Который, само собой, их даже не читал, но в Будапеште спросил у меня, почему возмущается этот художник-постановщик. Я пошутил, что он и Пьер Спенглер влюбились в одну девушку. Не дело, когда в большом кино художник-постановщик решает общаться с финансовыми властями через голову режиссера.

Я уехал из Праги, не попрощавшись со старыми знакомыми.

Странно, насколько легко люди в этой стране приспосабливаются к любым изменениям – как в фирме при смене хозяина. Думаю, они умнее нас, но никак не могу к этому привыкнуть. Друзья, с которыми я пил вино в пражских винодельнях и на следующий день снимал похмелье лучшим пивом в мире, с которыми мы каждый день ругали Брежнева, твердят, что они счастливы, потому что становятся членами НАТО. Не могу поверить, что кто-то может гордиться членством в военном союзе! После членства в восточном военном блоке[50] ты счастлив, что сейчас находишься в западном?! Меня озадачивала такая позиция Вацлава Стаха. Я слышал от него немало мудрых слов и никак не мог понять его новейших умствований в связи с Североатлантическим альянсом. Особенно если учесть, как сильно я был против «советов», когда они оккупировали чехов. Мы вместе приветствовали фильм Формана «Конкурс», в котором один из кандидатов на прослушивание молодых талантов поет: «На хрен русских, но и американцев тоже». Это не имело значения, поскольку именно чехи из всех славян понимали, что им, хотя бы немного, свойственно быть в рабстве. Лучше в американском, чем в русском. Американский философ Ноам Хомский определил новый тип рабства как нечто, что заметно на телевидении. По мнению великого философа, уровень оккупации измеряется не числом иностранных солдат, а количеством рекламы товаров, которые не производятся в данной стране.

Самая трогательная встреча случилась сегодня в Праге. После съемок я поехал на лифте на одиннадцатый этаж, весь в раздумьях. Иду в номер и понимаю, что перепутал этажи. Посреди коридора я вижу пожилого мужчину с сумкой в руках, который сидит и чего-то ждет. Я думаю: да это же мой профессор Отакар Вавра! Он машет мне рукой, а я бегу, как в какой-то мелодраме, и еле успеваю остановиться. Обнимаю его и его жену Йитку Немцову, еврейку, сорока годами моложе, с живым взглядом, девушку, которая одновременно со мной изучала режиссуру. Их любовь началась, когда мы еще учились. Помню, как страстно этот старик описывал историю любви одного пражского профессора и молодой еврейки. Я был в восторге от привлекательной внешности и крепкой осанки этого восьмидесятилетнего человека.

Он сказал:

– Господин Кустурица, перед вами лишь тень бывшего профессора, его мумифицированная версия.

Я питал к нему необычайное уважение, несмотря на его строгость и порой высокомерие, свойственное людям, находящимся на вершине власти. Он снимал при всех чешских режимах. Снимал всегда – и в Первой республике[51], и при фашизме, и при коммунизме. Он был очень образован, и тогда, в середине семидесятых, пражская андеграундная богема смотрела на него косо. Ему могли простить все, но только не союз с коммунистами. Тогда я и подумать не мог, что встреча с ним обрадует меня больше, чем с любыми приятелями, с которыми я встречал рассветы и прославлял творчество Грабала.

Может быть, потому, что этот строгий профессор выделил мою работу на третьем курсе и сказал:

– Фильм под названием «Герника»[52] – произведение искусства, а все остальное уберите с глаз моих!

Однажды, после фильма «Папа в командировке», я встретил его в Москве, он обнял меня и сказал:

– Не зря я преподавал режиссуру!

А теперь он ждал под дверью гостиничного номера, чтобы его принял его бывший студент, бывший председатель социалистической молодежи на факультете кино и телевидения[53], для обсуждения будущего кинопроекта. После транзиции[54] в Чехии этот словак разбогател на перепродаже фруктов.

Когда я спросил профессора Вавру, неужели нет какого-то лучшего способа раздобыть денег и снять фильм, старый профессор ответил мне:

– Понимаете, здесь Гавел мстит, а я иду в комплекте с остальными, у меня ни малейших шансов получить деньги на фильм.

Когда бывший студент-сценарист открыл дверь и не узнал меня, я вспомнил этого толстячка с манерой говорить, не разжимая челюсти, а также необычный способ, которым он сдавал экзамены. Из-за игры в покер у него не оставалось времени, чтобы писать. За день до экзамена, когда становилось ясно, что пора сдавать курсовые сценарии на проверку, он брал маленький магнитофон и ходил по ресторанам, где делал вид, что ужинает, а на самом деле записывал разговоры молодых влюбленных пар. Он записывал разговор, как полицейский шпик, а затем расшифровывал его. Из всего этого он делал сценарии и получал на экзаменах самые высокие оценки.

Невинность без защиты

14 апреля 1994 года

Все чаще и чаще бессонными ночами мне вспоминается одна сцена, которую я не так давно наблюдал в аэропорту Сараева. Встречая маму, я заметил большую группу людей. Среди них выделялся высокий горец с заразительной улыбкой. Он снимал феску с головы, приглаживал остатки седых волос, пока из толпы не выбежал какой-то ребенок и не