Подлинная история оккультизма XX века. Свет с Востока - Рафаэль Кормак

квартире ютились шестнадцать армянских беженцев[95]. Шарль Азнавур в мемуарах описывал свою первую квартиру в Латинском квартале, районе, который славился своими трущобами. Пять человек жило в одной 20-метровой комнате. В одном углу была раковина, в другом – небольшая плита, на которой готовили и которая обогревала комнату. Родители Шарля отгородили себе альков шторой, и это обеспечивало им хоть какую-то приватность ночью. Бабушка спала на сломанном диване, а сам Шарль – на раскладушке вместе с сестрой. Воду они брали из крана на лестнице, а в туалет ходили в общую ванную комнату этажом выше. «Какая роскошь и комфорт!» – шутил Азнавур[96].

Парижане относились к армянам, в том числе к Тахра Бею и семейству Азнавуров, настороженно, а порой и враждебно. Люди просто не знали, чего ждать от новой волны беженцев. Они не были похожи на русских, хотя некоторое сходство имелось. Они не были похожи на марокканцев или алжирцев, хотя и с ними имели определенное сходство. Крайне правые, проникнутые духом антисемитизма, нашли собственное решение этой проблемы. Они утверждали, что армяне – это «евреи Востока», лишенное корней меньшинство, рассеянное по Османской империи и занимавшееся торговлей. Армяне – «такие же хищники, стервятники и вампиры, как настоящие евреи»[97]. Армян постоянно сравнивали с евреями: в начале XX века эта тема занимала воспаленные умы европейских расистов. Они заявляли, что армяне – ближайшие родичи евреев. Некоторые даже утверждали, что сходство евреев и армян объясняется их происхождением от некоей «арменоидной расы»[98].

Армяне, изгнанные из своих домов в Восточном Средиземноморье, в новой стране столкнулись с подозрительностью и враждебностью. К 1940-м годам ксенофобия улеглась, и армянам не пришлось пережить такой геноцид, как евреям. Нацисты даже установили, что армяне принадлежат к арийской расе. Но в 1920-е годы армяне, жившие в Париже, постоянно ощущали неприязнь местных жителей. Их считали замкнутыми, нечестными эгоистами. Когда Джордж Оруэлл на Монпарнасе брался за любую работу, собирая материал для книги «Фунты лиха в Париже и Лондоне», часть его зарплаты украл армянин. Этот случай напомнил ему популярную в то время поговорку: «Доверяй змее больше, чем еврею, еврею больше, чем греку, а армянину не доверяй вовсе»[99].

Армянское происхождение Тахра Бея серьезно осложняло его жизнь во Франции. Публично он не признавался, что армянин, предпочитая скрываться под маской «египетского факира». В книге «Мои тайны» он лишь однажды туманно упоминает о своем истинном происхождении, загадочно провозглашая: «Я принадлежу к расе, которая много страдала на протяжении веков и ныне рассеяна по Балканам, Греции, Румынии, Сербии и Турции»[100]. Но на самом деле он поддерживал тесные связи с армянской общиной. В 1920-е годы он помогал семье, родителям, братьям и дяде, занимался делами армянских организаций и дружил с парижскими армянами. На пике карьеры факир назначал высокие цены на билеты, и выступления приносили ему достаточно денег, чтобы избежать тягот, выпавших на долю обычных иммигрантов, которые ютились в тесных квартирках, и модной нищеты Левого берега. Шестнадцать выступлений в театре Елисейских полей принесли Тахра Бею 160 тысяч франков, а в Довиле он заработал 75 тысяч франков всего за четыре вечера (для сравнения скажу, что годовая зарплата среднего рабочего в то время составляла около 6000 франков, а средняя квартплата – 360 франков в месяц)[101].

С такими деньгами Тахра Бей мог позволить себе весьма стильную жизнь. Вскоре он стал завсегдатаем известных злачных мест Парижа. «Он быстро приобрел привычки артиста мюзик-холла, – писал парижский корреспондент Observer, – не гнушается вечеринки после представления и пьет шампанское, как истинный джентльмен»[102]. Его почитатели относились к высшей аристократии. Парижский корреспондент New Yorker писал, что «в его гримерной множество цветов с теплыми записками от княгинь, графинь и других не менее высокопоставленных лиц; он развлекается поистине по-королевски, что способно ошеломить разум простого американца»[103]. Тахра Бей ночи напролет проводил в кабаре и мюзик-холлах и подружился с самыми известными артистами своего времени. Однажды его заметили с актрисой Жоржетт Леблан, на следующий вечер – с Мистингет, прославившейся тем, что она застраховала свои ноги на полмиллиона франков, а потом – с Сесиль Сорель, которую считали «величайшей французской актрисой современности»[104]. Не избежал Тахра Бей и соблазнов казино. Английский театральный импресарио и писатель Альберт де Курвиль вспоминал, как встретил факира в Довиле, где тот франк за франком ставил в игре с низкими ставками: «Лицо его побледнело от возбуждения, глаза блестели, а проигрыш рос с каждой минутой»[105].

Пика карьеры Тахра Бей достиг в сентябре 1925 года своим участием в продвижении парижской иконы XX века Жозефины Бейкер. «Негритянское ревю» должно было перенести гламур Гарлема в Париж. Представления планировалось начать в театре Елисейских полей сразу после окончания турне Тахра Бея. Театр делал ставку на экзотику – «Божественная Жозефина» танцевала перед восторженными парижанами почти обнаженной. 26 сентября, в субботу, накануне официального открытия «Негритянского ревю», труппа чернокожих музыкантов и танцовщиков выступала перед избранной публикой поздно ночью после выступления Тахра Бея. Присутствовали настоящие знаменитости: звезды мюзик-холла Мистингет и Сесиль Сорель, а также известный арт-дилер Поль Гийом, который способствовал популяризации африканского искусства среди парижских модернистов. Вечеринку после представления вел Тахра Бей: «развевающееся одеяние и тюрбан он сменил на элегантный западный костюм и искусно вел банкет… От каталептического контроля веселую компанию египетский факир освободил лишь далеко за полночь и разрешил им разойтись по домам»[106].

Вечером 11 февраля 1926 года Тахра Бей в сопровождении двух женщин гулял по парижским кабаре. И тут его обычный загул перерос в насилие, точные детали которого позже рассматривались судом. Вплоть до самого утра не происходило ничего необычного, но затем Тахра Бей и его спутницы оказались в маленьком кабаре «Канари» в центре Монмартра. Владелец кабаре, Жорж Варунис, был одной из множества необычных фигур, которыми так славилась парижская ночная жизнь. Он родился в Спарте в 80-е годы XIX века, в XX веке курсировал между Европой и Северной Африкой, зарабатывая на жизнь хитроумными схемами. В разных источниках его называли адвокатом, журналистом, продавцом газет, выпускником Афинского и Берлинского университетов[107]. Время от времени он баловался изобретательством (в 1913 году во Франции на его имя был зарегистрирован патент на складной пароход), а также импортом-экспортом из Америки. В 1919 году он безуспешно пытался убедить несколько американских компаний профинансировать строительство международной верфи на Крите в Средиземном море[108].

В начале 1920-х годов Варунис отказался от международных сделок и осел в Париже, где обнаружил удобную нишу на рынке ночной жизни. В городе жило множество белоэмигрантов, которым нечем было заняться по ночам. Всегда готовый попробовать что-то новенькое, Варенис открыл сеть русских кабаре, самым знаменитым из которых стало легендарное Caveau