Лев ушел из дома - Юрий Яковлевич Яковлев

— Это я стрелял, — донеслось из-под земли. — Просил веревку, пустили змею. Я убил ее метким выстрелом. Тащите ее за хвост, а я ухвачу за голову.

— Раз-два — взяли! — сами себе скомандовали пожарные и дружно принялись тащить брандспойт, который Свирепый Охотник принял за змею.

Раз-два, взяли! — сами себе скомандовали пожарные и дружно принялись тащить брандспойт, который Свирепый Охотник принял за змею.

Наконец Свирепый Охотник был возвращен из-под земли на землю. Надо сказать, что вид у него был весьма печальный. Мясистый нос был ободран, распух и стал еще мясистее. Шляпа с петушиным пером осталась в яме, а на сапогах сверкала черная жижа, будто он и в самом деле походил по болоту.

— Может, полить вас из брандспойта? — предложили пожарные.

Свирепый Охотник сверкнул глазами и сердито сказал:

— Грязь украшает настоящего охотника. Вперед! За мной! За Львом!

И он зашагал по следу.

Леша и Лев вышли из города и двинулись по шоссе. Они так устали, что уже не могли бежать. Из соседних лесов робко выглядывали зайцы, лисы, лоси, медведи. Они смотрели на Льва с любопытством и страхом и шепотом спрашивали друг друга:

— Откуда взялся Лев? Как он попал в наши края?

Одни говорили:

— Очень любопытно!

Другие говорили:

— Очень опасно!　

Третьи молчали. Присматривались. Принюхивались. Выжидали, что будет дальше.　

А дальше по шоссе проехала машина-фургон с надписью: «Хлеб». Лев поднял лапу, Леша поднял руку. Машина остановилась. Из кабины выглянул паренек в кепке, сдвинутой на самый затылок.　

— Лев настоящий? — спросил он.

— Настоящий, — ответил Леша.

— А не врешь?

— Честное пионерское.　

Тогда паренек спросил:　

— Можно его погладить?　

Леша сказал:　

— Можно!　

Паренек все же не стал гладить Льва, а спросил:　

— Вам куда на до-то, ребята?

— На аэродром! — хором ответили Лев и Леша.　

— Прыгайте в фургон! — скомандовал паренек. — Я порожняком еду.

Лев и Леша открыли дверку темного фургона и мгновенно забрались внутрь. В фургоне было темно и вкусно пахло свежим хлебом. Друзья уселись на пол. Машина помчалась вперед.

Через час к этому месту подошел Свирепый Охотник. Львиные следы оборвались. Куда девался Лев? Куда делись резиновые подметки? Свирепый Охотник сел на обочину, ударил себя кулаком по лбу и задумался.

Пожарные легли в траву и закурили.

Старый Смотритель сидел в пустой клетке Льва, и его голова — белый одуванчик — задумчиво склонилась к плечу. Вокруг собрались все звери. Они молча смотрели на Смотрителя, и глаза их были полны печали.　

— Нет, дорогие друзья, скитаться по свету — не самое лучшее в жизни, — говорил Смотритель. — Я когда-то сам был бездомным. Это было еще при царе.　

— При царе зверей? — спросила Кенгуру.

— При царе людей… Я был шарманщиком. Я вертел ручку шарманки и пел одну и ту же песню.　

И Смотритель запел:　

Друзей там мало настоящих.　

А те, что есть, — те далеко.　

Неси, шарманщик, пыльный ящик,　

Шагай, хотя и нелегко.　

Играю я на днях рожденья,　

Печатаю за гробом шаг.　

Играю я за угощенье,　

За медный грош и просто так.　

Наверно, тошно человеку

Все слушать песенку одну.　

Шарманку кину с места в реку

И песню новую спою.　

— Я запел новую песню. Я пел ее долгие годы. Но сегодня мне захотелось спеть старую…

— Какая грустная песня, — вздохнула Кенгуру.

— Да, грустная… Но веселиться не с чего. Лев ушел от нас.

— Может быть, он вернется? — тихо сказал Жираф.　- Погостит, и вернется.

— Дело житейское, — поддержала его Кенгуру.　

Но Смотритель покачал головой.　

— Он попадет в Африку и забудет, что родился у нас, в Москве. Он вырос у меня на руках. Я кормил его молочком из рожка.

— Молочком из рожка, — задумчиво повторила Кенгуру и почесала за ухом кенгуренка.

— У него слезились глазки, — вспоминал Смотритель, — я промывал их крепким чаем.

— Это очень помогает, — сказала Кенгуру.

— Теперь уже ничего не поможет! Пройдет время, пришлют нового льва. Поселят в этой клетке. А я уйду на пенсию.　

Тут послышался громкий густой плач. Кто-то плакал, на басовой ноте.　

Все звери заволновались.　

Кто это плачет? Что это значит?　

И все увидели, что плакал Бегемот… Огромные слезы текли по его грубым морщинистым щекам и уходили в песок.　

— Что с тобой, Бегемот?

— Я так любил Льва… Это я только с виду такой толстокожий, — сквозь слезы говорил Бегемот. — А вообще я тонко-тонко-тонкокожий. Я вас всех люблю.　

И всем, кто считал Бегемота толстокожим, стало стыдно.　

— Не плачь, Бегемот, успокойся, — сказал Смотритель, — в жизни всякое случается.　

Плач Бегемота стал затихать, как удаляющийся гром. Бегемот уже не плакал. Он всхлипывал. Но где-то рядом снова послышался плач. И звери снова заволновались.　

Кто это плачет? Что это значит?　

По дорожке, обнявшись, шли две Обезьяны. Они громко плакали и припевали:

Мы — плохие обезьяны.　

Не нужны нам чемоданы.　

Мы служить не будем в цирке.　

И не будем знамениты.

В Аргентине и в Канаде　

Не станцуем на канате,　

И в Москве уже не сделаем кульбиты.

Они плакали, пели и танцевали. Так уж странно устроены Обезьяны.　

— Что случилось? Почему вы плачете? — заволновались звери.

— Мы провалились!

— Куда провалились? Ушиблись? — спросил Жираф.

— Нас срезали на суффиксах «чик-чек», — сказала Первая Обезьяна.

— Ах, вы порезались! — сказала Кенгуру.　Да нет! Нам не хватило очков, — сказала Вторая.　

— Им не хватило очков! — пробасил Бегемот: — Они плохо видели. «Мартышка и очки» — читал в детстве…

— Мы хорошо видим, но придираются на экзаменах, — сказала Первая Обезьяна.

— И некому похлопотать за нас!

— А конкурс — десять обезьян на одно место!　

Обезьяны заплакали еще громче, при этом они кувыркались.　

— И ничего страшного, — сказал Смотритель, — годик позанимаетесь — и поступите в цирковое училище. У вас большие задатки. А что касается суффиксов «чик-чек», то вам поможет Лев…　

Он сказал «Лев» и сразу помрачнел.　

— Нет, Лев вам не поможет. Нет Льва. Он уехал в Африку.

Глава десятая

Пассажиры Аэрофлота были крайне удивлены, когда из хлебного фургона вышел Лев. Он зажмурился от солнца