Развод. Война без правил - Елена Валерьева

Удивительно, насколько сильно честность может развратить. После Ильи, который годами прятал всё главное за формулировками и статусом, прямота Гранта действовала хуже любого соблазнения.

Поэтому утром я выбрала единственную возможную стратегию: максимальная профессиональность, холод, дистанция, ни одного лишнего взгляда. Конечно, всё пошло не по плану, потому что в 9:12 Орлова прислала мне короткое сообщение: «Грант ждёт у себя. И совет: не строй из себя холодильник. У него в кабинете всё равно холоднее». Предательница.

Я постучала и вошла. Максим стоял у кофемашины в маленькой зоне отдыха внутри кабинета. Без галстука, в тёмной рубашке, рукава снова закатаны. На столе — папки, ноутбук, какие-то цифры на экране. Он обернулся, увидел меня — и я почти физически почувствовала тот самый момент, когда между двумя людьми происходит мгновенное считывание всего несказанного. Он тоже помнил вчерашнее. Это никуда не делось. Мы оба делали вид, что можем функционировать как взрослые люди.

— Доброе утро, — сказала я слишком ровно.

— Сомневаюсь, — ответил он. — Кофе?

Я замялась, и это уже было ошибкой.

— Нет, спасибо.

— Это был не светский вопрос, Алина. Вы выглядите так, будто спали два часа и ненавидите человечество.

— Не всё. Только выборочно.

Он протянул мне чашку.

— Пейте.

Я взяла. Наши пальцы соприкоснулись, совсем коротко, но организм отреагировал так, будто я поймала голую проводку. Ненавижу себя.

— Спасибо.

— Как дочь?

— Держится. Но злится на отца. И, кажется, ненавидит его любовницу сильнее, чем я.

— Это пройдёт.

— Ненависть?

— Острота, — уточнил он. — А выводы останутся.

Я опустила взгляд в чашку, потом всё-таки спросила:

— Вы зачем дали мне сказать это вчера?

— Что именно?

— Про… нас. Про то, что между нами происходит. Можно было не говорить.

— Можно, — согласился он. — И сделать вид, что я тоже мастер эмоционального лицемерия. Но это не мой жанр.

— Это неудобный жанр.

— Да.

— Для работы — особенно.

— Да.

Мы молчали. Пили кофе. Смотрели друг на друга так, как взрослые люди смотрят на пропасть, понимая, что она прекрасна и совершенно не нужна им сейчас.

— Тогда что мы делаем? — спросила я тихо.

Он поставил чашку на стол.

— Работаем.

— И всё?

— А вы хотите не всё?

Вот это было подло. Потому что хотел он. А отвечать должна была я.

— Я хочу не разрушить то немногое, что только начала собирать, — сказала я честно. — Я не могу позволить себе ошибку. Сейчас — особенно.

Он долго смотрел на меня.

— Я не ошибка, Алина.

Ох.

— Я не это имела в виду.

— Знаю. Но подумали вы именно так.

Я открыла рот, закрыла. Потому что — чёрт — он был прав.

— Я думала, что вы слишком опасны, — призналась наконец.

— Это ближе к истине.

— И вас это радует?

— Нет, — спокойно сказал он. — Просто я давно не притворяюсь безопасным.

Вот и всё. Разговор, после которого нормальная женщина должна была сделать два шага назад, восстановить дистанцию и молиться всем богам трудового законодательства. Вместо этого я поймала себя на безумной мысли: а что, если именно поэтому он и безопаснее всех остальных? Потому что не притворяется.

К счастью, в этот момент в дверь постучали. Вошла Орлова, окинула нас взглядом, оценила атмосферу как человек, видевший многое, и сухо сказала:

— Если вы уже закончили ваш филиал молчаливой катастрофы, у нас через семь минут совещание с инвестиционным блоком.

Я готова была её расцеловать. Хотя нет — после утреннего состояния моего организма слово «расцеловать» вообще лучше временно исключить.

Совещание прошло в режиме «все устали, но делают вид, что это стратегическая бодрость». Я сидела справа от Гранта, вела краткий протокол и старалась не слишком внимательно замечать, как он держит ручку, как слегка хмурится, когда раздражён, и как одним взглядом затыкает людей эффективнее, чем другие — криком. К концу второго часа в переговорной стало душно. Один из директоров слишком долго мялся с докладом по инвестициям в технологический актив, и Грант, не выдержав, произнёс:

— Если вы ещё раз скажете «в перспективе», я решу, что в настоящем у вас пусто.

Я опустила голову, чтобы скрыть улыбку.

— Мирская, — тут же сказал он. Чёрт.

— Да?

— Не смейтесь. Это дисциплинирует остальных хуже, чем мои комментарии.

Я медленно подняла взгляд.

— Тогда, возможно, это полезный управленческий инструмент.

Вокруг замерли. Кто-то явно решил, что сейчас мне конец. Но Максим только коротко посмотрел на меня и сказал:

— После совещания зайдёте. Обсудим ваши инструменты.

Сухо, ровно. И почему-то от этих слов у меня опять пересохло во рту.

После совещания я вошла в кабинет уже с ощущением, что сама себя когда-нибудь уволю. Грант не сидел за столом, он стоял у окна, снял пиджак, ослабил верхнюю пуговицу рубашки. Господи. Как же мало у некоторых мужчин совести.

— Вызывали? — спросила я.

Он обернулся.

— Вы специально всё время пытаетесь сбить мне рабочий ритм?

Я застыла.

— Что?

— То спорите, то смотрите, то делаете это своё лицо «я сейчас останусь в рамках приличия, но только потому что у меня трое детей».

Я почувствовала, как щёки предательски теплеют.

— Вы слишком самоуверенны.

— Я наблюдателен.

— Это почти одно и то же в вашем исполнении.

Он подошёл ближе. Снова. У нас определённо начиналась опасная привычка к этим сокращающимся дистанциям.

— Алина, — сказал он тихо. — Давайте договоримся. Пока вы не закончите процесс с мужем, пока дети не перестанут жить в состоянии турбулентности, пока вы сами не начнёте дышать спокойно — я ничего не буду от вас требовать.

«Ничего». Удивительное слово.

— А если я сама… — начала я и осеклась. Его взгляд потемнел.

— Не надо продолжать фразу, если вы не готовы услышать ответ.

Я не была готова. Совершенно. Но почему-то спросила:

— Почему вы так уверены, что у вас будет ответ?

Он сделал ещё один шаг. Теперь между нами оставалось слишком мало воздуха, слишком мало здравого смысла, слишком много того, что нельзя трогать.

— Потому что я уже очень давно сдерживаюсь, — сказал Грант.

У меня подогнулись колени. Честно. По-настоящему.

— Максим…

— Да?

— Нельзя.

— Знаю.

— Нельзя так на меня смотреть.

— А как можно?

И в этот момент я поняла, что пропала окончательно. Потому что если мужчина задаёт такой вопрос не из игры, а из честности, — у женщины остаётся слишком мало шансов на оборону.

— Как на сотрудника, — сказала я хрипло.

Он медленно улыбнулся. Совсем чуть-чуть, так, будто понял что-то очень важное и очень безнадёжное одновременно.

— Не могу, — ответил он.

И вот это было уже слишком. Слишком честно, слишком близко, слишком. Я сделала шаг назад, ещё один.

— Я пойду работать, — сказала быстро.

— Идите.

— И…