Война глазами детей. Свидетельства очевидцев - Нина Константиновна Петрова

меня. Я бежал по военному делу. Немецкая бомба взорвалась метров от меня за 100. Я, конечно, лёг. Сначала вдарила, как из пушки, потом – вж! – вж! потом осколки посыпались – это осколочная была бомба. Маленький тонкий осколочек разрезал мне на ноге палец ровненько пополам. Меня одна тётенька подняла и принесла на руках в медпункт. Крови набежало в ботинок – полная лужа.

Записано 4/IV—42 г.

в Карантинном детдоме, в г. Ташкенте

Ф. М—4. Оп. 1. Д. 84. Л. 24–26

Вася Бохан, 12 лет, г. Ростов

№ 6. Люблю

Доехали мы с мамынькой на эшелоне до Днепропетровска. Ночью немец бомбардировал наш поезд. Все повыскакали кто куда, и тут я мамыньку свою потеряла. А я знаю в темноте, куда она подевалась? Я пошла в город её искать. Там одна дамочка взяла меня пока к себе жить. Я ночью жила у нее, а днем я ходила искать. Спрашиваю милиционера: «Вы не встречали такую и такую мамыньку?» А он мне честь покажет и говорит: «Не видал». Уже немец приступил близко. Всем велели уходить, но я не ушла. Я бегала на вокзал, где лежал наш эшелон, и всех по лицам смотрела, пока их еще не убрали, нет ли под досками мёртвой мамыньки?

И вот в один день немцы вбежали в город. Тут завод горит, а они мимо бегут с ружьями. Один не бежит, идёт по панели, будто бы он уже гуляет. А я знаю – офицер он или солдат? гуляет и всё. И тут стоит мальчишка и смотрит. Он его по-русски спрашивает: «ты Сталина любишь?» Хорошенький такой мальчишка, в ботиночках и курточке. Он отвечает: «Люблю». Немец наган вытащил, переложил с руки в руку и говорит: «А может, не любишь?» А мальчишка ему обратно отвечает: «Нет, люблю».

У него глазки были голубые. Тогда он сразу в него выстрелил, а я побежала.

Записано 2/IV—42 г. в детдоме № 13, в г. Ташкенте

Ф. М—4. Оп. 1. Д. 84. Л. 39

Бася Бриндес, 12 лет, с. Ляховцы (Каменец-Подольская обл.)

№ 7. В церкви

Немцы внезапно разбомбили вокзал, и нашему детдому пришлось отправляться пешком.

Мы прошли пешком четыреста километров. Мы шли в Россию. Наша цель была Смоленск. Нас вел человек, которого назначили. Его прозвание было эвакуатор. Ну, просто такой человек.

Шли мы больше лесами, спали больше на траве и на листьях. По дорогам уже двигались немцы.

Но вот один раз мы сильно устали и решили войти в деревню. В деревне было очень тихо, и мы не думали ничего худого. Нас одна бабушка зазвала к себе – рукой так из окна поманила. Её избушка была на самом краю деревни. Не успела она ничего нам сказать, как мы видим в окне большое пламя. Мы спрашиваем: «Бабушка, это что?» А она шепотом нам говорит: «Это там сейчас немцы завели в церковь всех женщин от пятнадцати лет и до старых и там их сейчас жгут. Я сама только и спаслась, что в погребе сидела». Тогда мы выбегли и в огороде притаились. На церкви уже большие замки навешаны, а кругом складены стружки. Уже с одного конца церковь горит и оттуда слышны ужасные стоны. А одному офицеру наверно сильно понравилась одна девушка. Он из окна вышел и её за собой за руку вытянул, потом окно прикрыл и поджег стружки с этого боку. Девушка прочь побежала.

Немцы стояли вокруг церкви кольцом. Видим, к ним подходит один парень молодой. Он из хаты выбежал, потом пошёл ровно, потом опять побежал – и к офицеру. От нас не видно было лица, а голос такой, будто плачет. Он просил офицера: «Отпустите их!» – и ещё что-то говорил – мы не слыхали – что-то, что не надо этих женщин жечь… Офицер вынул шашку и ударил его по голове.

Мы здесь часто сядем теперь в кучу, сидим и думаем: скорее бы их прогнали, скорее бы про их название даже забыть, и будем мы свои города обратно строить.

Двумя пальчиками

Когда началась война, то в нашем детдоме директор провёл собрание, чтобы кто будет у нас чего спрашивать, то не говорить. Тогда мы выделили отряды для ловли диверсантов и шпионов. Мы по нескольку человек стали ходить гулять в лес. Мы идём, разговариваем, будто просто гуляем. Однажды попался нам один мужчина. Он был одет в военной форме, и мы отдали ему пионерский салют. Он нам обратно отдал честь, и видим: отдает он честь не по-советски, а по-германски, двумя пальчиками поперек лба. Он нас спросил, где район. Мы перемигнулись и сказали, что его проводим. Вот мы втроем с ним пошли, а двое вперед побежали. Они побежали к милиционеру и когда мы с ним подошли, то милиционер его остановил и спрашивает: «Ваш документ?» Он говорит: «У меня есть только паспорт». Когда он стал вынимать паспорт, то вынул вместе с паспортом кожаную маленькую папочку. Милиционер говорит: «А это что?» – а он говорит: «А это у меня ничего нет». Милиционер отобрал эту папочку, и у него там оказалось три документа: один немецкий, один английский, а третий советский. Такие большие, вроде как наши метрики.

Его отвели в милицию, и там нашли у него аппаратик и снятый город Минск.

Записано 2/IV и 8/IV—42 г. в детдоме № 13, в Ташкенте

Ф. М—4. Оп. 1. Д. 84. Л. 45–47.

Люба Булгакова, 15 лет, г. Гомель[46]

№ 8. Дым

Отец ушёл в Красную Армию. И только мы с ним распрощались – в деревню пришли румынцы. Они по-другому одеты, чем германцы, но они все равно фашисты. Двое румынцев зашли в наш двор и спрашивают: «Тут есть русские?», а мы отвечаем: «нет». Потом они велели всем со всей деревни выйти из домов. Они кричали: «А ну, выходите, выходите!» Мы из дому вышли, но потихоньку спрятались в сено возле речки, а другие, которые не спрятались, тех погнали в поле. Ой! Они идут, а за ними 14 штук румынцев с винтовками. Их собрали в поле, а потом разделили: женщины и детей в одно место, мужчин в другое, а которые барышни – в третье. Мужчин они так мучили, так мучили, что мы потом видали, все их лица изрезаны в кровь,