Война глазами детей. Свидетельства очевидцев - Нина Константиновна Петрова

а женщин не так сильно, но тоже мучили, и когда они просились пойти домой за хлебом, то не пускали. Мы лежали в сене и сильно боялись, нам даже есть со страху не хотелось. А ночью румынские часовые убежали, мы вдруг увидели наши машины, наши танки, и советские взяли румынцев в плен, а всех людей выпустили на волю. Люди с такой радостью вернулись в свои дома, что вы и сдумать не можете.

Скоро после румынцев я потерялась от мамы.

Когда фашисты начали бомбить, мы ушли из нашего местечка Лева в деревню Керженицы, а из Кержениц, скоро после румынцев, в Баюш. Но только мы там стали жить – прилетели фашисты и скинули бомбы. Мама подняла маленького братика на руки, а меня потащила за руку, и мы побежали. И вдруг выпустилась мамина рука. Я хватаю руками, гляжу глазами, и никого не схвачу – только дым. Кругом дым и мамы больше нет. Потом дым разошелся, стало видать дома, и других людей, а лавочки, а мамы все нет. Я стою на дороге и плачу.

А тут наши начали отступать. Машины, подводы, танки едут медленно по дороге. Я стою и плачу. Один боец мне говорит: «Девочка, что ты плачешь?» – «Я маму потеряла». – «Ну, садись с нами, мы тебя отвезем в Россию и сдадим в детдом. Там тебе будет хорошо». – «Я не могу маму тут оставить, вдруг ее румынцы поймают и будут мучить. Я видала, как румынцы мучают».

Но потом мамы нигде не было, и я села на эту подводу и поехала. Тут с ними отступала еще одна женщина. Она варила бойцам кушанье, а я помогала ей. Со мной все бойцы и лейтенанты были ласковые, угощали меня и жалели. Один лейтенант, Иванов, брал меня за дочку. Он хотел меня отправить к себе домой, к своей мамаше. Я его называла отец. И другой, старшина, осетин, тоже хорошо меня смотрел, и они все промежду себя спорили – старшина и отец, – как лучше надо меня смотреть.

Рассталась я с ними только в Херсонской области. Они пошли наступать, и меня с собой не взяли. Из штаба вышел приказ: сдать девочку, значит меня, в сельсовет, а оттуда в детдом. Приказа надо слушать, а то я с ними вовек не рассталась бы.

Записано 13/III—42 г., в детдоме № 9, в г. Ташкенте

Ф. М—4. Оп. 1. Д. 84. Л. 37–38.

Люба Ватник, 13 лет, м. Лева (Бессарабия)

№ 9. Самая интересная служба

Меня бойцы знали. Они были поселены недалеко от нашего детдома в лечебнице, где лечат коней. Пройдешь метров двести – и они. Там был один Петя, молодой боец. Мы с ним познакомились. Он меня сначала так, на шутку, спрашивал: «Хочешь в Красную Армию?!» – «Хочу». – «Ладно, – говорит, – пойди до комиссара, может, он тебя и возьмет. А не возьмет – вот тебе две гильзы от гаубицы, утешайся. Смастеруешь себе пушку, немцев будешь пугать»…

Меня бойцы заприметили, когда немец разбомбил на станции воинский эшелон. Наши колхозные ребята лазили под вагоны и таскали из огня коробки с патронами. Бойцы лезут, и ребята за ними. Ящики рвутся в огне, вагоны дыбом стоят, страшно, а мы лезем. Недалеко от нас упал один снаряд – как взорвется, – меня воздухом в воронку закинуло. Когда я вылез оттуда, вся рубашка была в мазуте и в порохе. Но всё равно, я из-под поезда вынес патроны, которые для самолётов. Крупный калибр.

Пошёл я до батальонного командира. Я ему говорю: «Хочу в добровольцы, в разведчики». Он сначала говорил: «Ты маленький, тебя брать не надо, тебе еще надо жить». Но я набивался и набивался, докладывал ему, что все буду исполнять, что только он прикажет. И бойцы за меня заступились, которые уже знали меня: «Возьмите его!» Он и взял. «Приходи, – говорит, – завтра утром».

Я переночевал в детдоме, а утром говорю заведующей: «Я иду добровольцем в Красную Армию и беру с собой одеяло». И начал уже находиться вместе с бойцами: спал с ними и ел, и шинель мне выдали, и сапоги, и все…

Отец у меня был диспетчер, а мать была Катя. Отца убили в белофинскую войну, а мать сама померла на Зеленой неделе.

Гляньте на календарь: я служил разведчиком вот отсюда и вот досюда – с 18 сентября и по 3 декабря. Ходил в разные деревни. На территорию, занятую неприятелем. Теперь сюда гляньте. Видите, в справке наш начальник штаба написал: «К работе относился хорошо». Это он про меня, как я ходил в разведку. Я не форсун, но раз он так написал, значит, я хорошо ходил.

Вот один раз, когда нашу часть перевели стоять на Ворожбу, меня командир послал в совхоз Кошары. Мне от командира велено было узнать: сколько у них мотоциклов, есть ли танки и сколько у них броневиков? И уговор: если я долго не возвращаюсь, наши начнут в то село стрелять из пушки, чтобы под прикрытием огня я мог уйти.

Вот я иду полем. Дохожу до одной скирды – вижу, там расположены немцы. Один крикнул мне «Хальт!» (Это по-ихнему значит «стой!»). Я подошел. Он спрашивает: «Куда?» Я говорю: «Иду к матке». Он пробурчал сердито: «К матке, к матке». Но пустил меня идти. Возле скирды стояла пушка. Я уже ее заприметил. На правом боку, около села, опять скирда и опять шестеро немцев расположено, а рядом стоит пушка. «Куда, мальшик?» – «Иду к матке».

Прихожу в село, смотрю – став. На ставу два немца плавают в лодке и бьют из наганов утей и гусей. А на берегу жинка сидит и плачет: «Надо, говорит, тикать скорее, а то сейчас заставят скублить перья, гады». А рядом дядя стоял, он говорит: «Пойти домой, теля зарезать. А то заберут. Пасешь свое теля и боишься. А, чтобы они поздыхали! Эти ути и гуси ведь тоже мои!»

Я пошел дальше. Вижу – на огороде три танка стоят замаскированные, зеленью опутанные. А недалеко дом с красной крышей и возле дверей – охрана. Мне ребята маленькие сказали: «Это немецкий штаб». И тут же машина, груженная снарядами. Я покрутился, покрутился, – надо домой пробираться. Надо эту машину скорее на воздух пустить.

Я пошел обратно той же дорогой. Нет, не пройти. Заворачивают меня немцы – те, что возле скирды. Я показываю: «Мне туда надо», а они меня назад пихают. Я воротился, прыгнул в