Фиктивный брак. Не смей в меня влюбляться - Полина Грёза

— Наташа? Лемешева? Это правда ты? — ошарашенно спрашивает он, не веря глазам.

Глава 9

— Доброе утро, Филипп, — произношу я ровным тоном. Без лишних эмоций, вызова или надменности. Словно передо мной стоит не человек, когда-то безжалостно растоптавший мои надежды, а кто-то незнакомый и незначительный.

Холодно, по-протокольному киваю и прохожу мимо, оставляя бывшего жениха стоять посреди просторного холла с растерянным лицом. Спина идеально прямая, походка выверена до миллиметра. Уроки Татищева не прошли даром. Намертво въелись в подкорку, став моим непробиваемым панцирем.

Сажусь на свое место за огромным овальным столом и с головой погружаюсь в работу. Но по иронии судьбы Горчаков оказывается прямо напротив меня. То и дело натыкаюсь на его заинтересованный взгляд.

Пока главы делегаций обмениваются сухими фразами и обсуждают сделки, Фил буквально пожирает меня глазами. Скользит взглядом по вырезу шелковой блузки, рассматривает лицо, подолгу задерживается на губах.

Игнорирую его полностью. Делаю вид, что поглощена аналитическими сводками, но в глубине души все-таки появляется темное, пьянящее удовлетворение.

Тот самый самовлюбленный мажор, который когда-то называл меня серой мышью в бабушкиных трусах, теперь не может отвести взгляд.

Все-таки жизнь — поистине гениальный сценарист, обожающий ироничные развязки.

Спустя два часа объявляют кофе-брейк. Отхожу в сторону, чтобы перевести дух. В руках — миниатюрная чашка крепкого эспрессо. Присаживаюсь за столик у окна и почти сразу слышу за спиной знакомые шаги.

— Можно? — Фил, с такой же, как у меня чашкой в руках, показывает на свободное место напротив.

— Садись, — неопределенно жму плечами.

— Какой красавицей ты стала, Наташа! — в голосе бывшего звучат нотки откровенного восхищения, — Прямо голливудская дива! Я сначала даже тебя не узнал, думал, обознался. Ты так изменилась... Как ты? Как живешь после отъезда из Москвы?

Медленно поднимаю подбородок, сохраняя на лице чуть отстраненное выражение.

— Все просто великолепно, Филипп, — спокойно отвечаю, делая крошечный глоток обжигающего кофе, — Прекрасная, перспективная работа, квартира в центре старого города. И, главное, потрясающий, заботливый муж. Мне абсолютно не на что жаловаться.

При упоминании мужа Горчаков слегка кривится, но быстро берет себя в руки. Видимо, дипломатический протокол все же обтесал того безбашенного студента, который никогда на стеснялся в выражениях.

— Рад за тебя, — отзывается он и вздыхает, — А вот у меня не все так радужно, как мечталось.

Он поднимает взгляд на меня, ожидая расспросов, но я молчу. Не то чтобы мне неинтересно, просто хочется выглядеть холодной и неприступной.

Фил устало хмурится и набирает воздух в легкие, решаясь на непрошеную откровенность.

— Отец серьезно болен. Слег после тяжелого инфаркта. Поэтому теперь обеспечение семьи полностью лежит на моих плечах. Бизнес, долги, основная работа… Кручусь сутками, как белка в колесе. Забыл уже когда последний раз нормально высыпался.

— А как же Аделина? — с интересом роняю имя бывшей однокурсницы. Просто не могу удержаться от изящного укола, — Разве законная супруга не должна помогать любимому мужу?

— Помогать? Аделина? — Фил горько усмехается, — Аделина лишь обижается, что у меня больше нет времени и денег на крутые тусовки в клубах и вагон шмоток, которые она хочет. Ей нужен вечный праздник, а не загнанный муж с финансовыми проблемами. Наш брак трещит по швам, мы живем сейчас, как абсолютно чужие люди.

Внимательно смотрю в его потухшие глаза и с легким удивлением понимаю, что не испытываю ни малейшего злорадства. Но и сочувствия тоже не испытываю. Мне все равно. Там, где когда-то пульсировала горькая обида, теперь зияет абсолютная пустота.

— Мне жаль, Филипп. Искренне надеюсь, что твой отец поправится, — произношу заученную протокольную фразу и, оставив пустую чашку на столе, собираюсь уйти, — Извини, мне нужно подготовить документы ко второй части...

Встаю, но сделать шаг не успеваю. Фил неожиданно подается вперед и судорожно перехватывает мою руку.

— Наташа, постой. Не уходи, пожалуйста, — в его голосе звучит неподдельная мольба, — Ты не представляешь как я жалею, что так жестоко обошелся с тобой три года назад! Я был слепцом и полным идиотом. Прости меня, если сможешь!

Медленно, с ледяным достоинством высвобождаю запястье из его горячих пальцев.

— Не стоит ворошить прошлое, Филипп, — равнодушно качаю головой, — Время расставило все по своим местам. Каждый в итоге получил ровно то, что заслуживал.

И, оставив его в одиночестве, с гордо поднятой головой возвращаюсь в зал переговоров.

Совещание продолжается до позднего вечера. Мы спорим, обсуждаем нюансы, изучаем прогнозы и графики. В конце концов я, выжатая, как лимон, возвращаюсь в свой кабинет. Открываю дверь и ахаю.

Почти половину рабочего стола занимает огромная корзина алых роз. Пьянящий цветочный аромат уже заполнил собой помещение, контрастируя со строгой деловой обстановкой.

Интересно, от кого это? От Артура? Вряд ли, он знает, что мне больше нравятся пионы.

Подхожу ближе. В центре помпезной композиции белеет плотный конверт. Достаю оттуда прямоугольную карточку. На дорогом тисненом картоне размашистым почерком выведено: "Прости, три года назад я был дураком. Фил". А ниже прикреплена визитка с его личным номером телефона.

Первый, самый логичный порыв — приказать секретарю немедленно вынести этот веник на мусорку. Мне не нужны ни его цветы, ни жалкие, запоздалые извинения. Что было — прошло. Наивная девочка получила болючий щелчок по носу, но вместе с ним опыт. И это сделало ее сильнее.

Но что-то необъяснимое меня останавливает и я задумчиво рассматриваю визитку. Затем, повинуясь какому-то странному, не до конца осознанному ощущению, аккуратно кладу ее в боковой карман сумочки и, щелкнув застежкой, собираюсь домой.

Мало ли. Может пригодится когда-нибудь.

Едва переступив порог дома, сразу чувствую что-то неладное. В холле ярко горит свет, из спальни доносится приглушенный шум. Становится неуютно.

Прохожу внутрь и вижу Татищева. Он стоит у раскрытого шкафа и четкими движениями укладывает вещи в дорожный кожаный кофр.

— Артур? — зову я, а сердце привычно сжимается от дурного предчувствия.

Он оборачивается. На красивом, породистом лице застыла та самая сосредоточенная маска, которую я