Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

презираемого младшего. Но со временем хромой стал Первым Кузнецом (богом), эпилептик – знахарем, чесоточный – шаманом или жителем луны. Возвеличенный младший стал героем мирового фольклора. На заре классового общества к нему были привязаны мечты “мизинных” людей о восстановлении справедливости. Его физическая ущербность и неказистая внешность стали символами социальной ущемленности и добровольно принятой маской до времени скрываемой силы. Сокрытие своего превосходства над господином, эта вечная тактика угнетенных классов, стала иронией Эзопа и Сократа, народных мудрецов, смеющихся над неправой властью. Совершилась трансформация архаического мотива младшего, из него исчезли “чудесные”, мистические элементы, отошедшие в монопольное владение институционализированного культа. Мудрость слабого, духовное превосходство младшего очистились от своего магического ореола, которым они были с необходимостью окружены в эпоху палеолита»[104]. Как мы можем заметить, в этом пассаже мотив, в котором можно усмотреть ресентимент, не исчерпывается мстительным торжеством младшего над старшим и угнетенного над угнетателем. Он также не сводится к утверждению реванша слабых над сильными в области морали, а отсылает нас к неким фундаментальным основаниям, благодаря которым воспроизводятся человечность и человеческие общества. С точки же зрения этих оснований «жизнеутверждающее», «радостное», «здоровое» мировоззрение «аристократии» является иллюзорно-ущербным, построенным на старательном и подчеркнутом забвении некоторых фундаментальных оснований социального бытия, а именно – оснований солидарности. Гегелевская диалектика раба и господина в этом смысле – один из способов осознания односторонности этого аристократического мышления (впрочем, как и отвечающего ему ресентимента).

В связи со сказанным следует уделить внимание, если так можно выразиться, болевой точке жизнерадостной аристократической мифологии, которая находится в основании классической концепции ресентимента. Для начала рассмотрим, какую роль играют жрецы в ницшевской концепции ресентимента. С одной стороны, жрецы – тоже аристократы, но… «Есть нечто изначально нездоровое в таких жреческих аристократиях и в господствующих здесь же привычках, враждебных деятельности, частично высиженных на размышлениях, частично на пароксизмах чувств, следствием чего предстает почти неизбежная у священников всех времен интестинальная болезненность и неврастения; что же касается снадобий, измышленных ими самими против собственной болезненности, то не впору ли сказать, что по своим последствиям они оказываются в конце концов во сто крат более опасными, нежели сама болезнь, от которой они должны были избавить?»[105]

Откуда возникает такая нелюбовь к жрецам, такое подозрительное к ним отношение? Из тьмы веков до нас дошли сведения о том, что некогда жрецы властвовали над аристократами, были их старшими братьями, на фоне которых аристократы выглядели сильными, но туповатыми и эмоционально неполноценными. Вполне возможно, что дошедшие до нас сведения о господстве жреческого класса в ряде древних обществ являлись наследием более архаических времен, когда предшественники жрецов в виде шаманов, знахарей, отчасти ремесленников выполняли признанные сообществом функции. Очевидно, в эти времена и существовал тот самый порядок вещей, который Шелер описывает в категориях рангового порядка ценностей, а Рене Генон называет «нормальным». Проблема была в том, что на вершине этого порядка стояли не аристократы, а жрецы, с точки зрения которых аристократы были классом не совсем полноценным. Ибо, как пишет Рене Генон, «в природе Брахманов, несомненно, преобладает саттва, направляя ее к состояниям сверхчеловеческим; в природе Кшатриев преобладает раджас, стремящаяся к реализации возможностей, заложенных в человеке. Преобладанию саттва соответствует интеллектуальность; преобладанию раджас соответствует то, что из-за отсутствия лучшего термина мы называем чувствительностью; это еще раз подтверждает мысли, высказанные нами выше по поводу природы Кшатриев, а именно то, что Кшатрии не предназначены для чистого знания: присущий им путь можно было бы назвать путем “преклонения”, если перевести таким образом, впрочем очень несовершенно, санскритский термин бхакти, то есть путь, отправной точкой которого является элемент эмоционального уровня; и хотя этот путь встречается вне собственно религиозных форм, роль эмоционального элемента нигде еще не была так сильна, как в нем, ибо он выражает неким специфическим оттенком всю доктрину в целом»[106]. Развивая этот тезис, Натэлла Сперанская утверждает, что «высшая каста брахманов была носителем духовной власти, основанной на абсолютном знании, в то время как каста кшатриев была наделена властью мирской, делегированной от власти духовной»[107]. Пока этот «нормальный» порядок не испортился, «между этими двумя кастами существовала гармония, которая была нарушена только вследствие восстания, или бунта кшатриев, строго говоря, приблизившего пришествие низших каст. Мирская власть восстала против духовного могущества, желая избавиться от зависимости и высшего авторитета последнего. <…>

Кшатрии никогда не имели доступа к чистому метафизическому знанию, ибо их посвящение было посвящением в “малые мистерии”, в то время как брахманы посвящались в “великие мистерии”, сердцем которых была Доктрина Нерастворимости. <…> Подлинное понимание пути Kaivalya (согласно М. Серрано, пути “персонифицированного Абсолюта”) изначально было недоступно второй касте, знавшей лишь путь Samadhi. Наиболее полное описание пути Samadhi мы встречаем в Бхагавадгите, предназначенной для касты кшатриев. Этот путь описан как Путь преданности, растворения, поглощения сознания Господом Кришной. Вступающий на этот путь “должен быть преданным слугой Божественной Личности”. Кришна никогда не учил Арджуну пути Kaivalya: “Ищи убежища лишь в Едином Вечном. Искорени чувство обособленности”, – говорится в Sutta Nipata. В “Майтри Упанишаде”, тексте, предназначенном для высшей касты брахманов, содержится знание о Доктрине Нерастворимости, или пути Kaivalya: “Кто, зная это, почитает Брахмана этими тремя [способами], тот идет за пределы Брахмана к высшей божественности среди богов и достигает счастья – негибнущего, неизмеримого, свободного от страдания”»[108].

По мере того как социальный паразитизм жрецов становился все более очевидным, а функции управления могли перенять и предшественники аристократии, сложились предпосылки для так называемого бунта кшатриев. Иными словами, столкнулись два класса, за первым из которых было присвоение плодов архаического ресентимента, а за вторым – свежее ощущение обделенности и второсортности. Это было мироощущение класса, стоящего на вершине социальной пирамиды, но не на самом ее верху.

Таким образом, соперничество брахманов и кшатриев порождает как архетипические культурные стратегии традиционного обоснования превосходства, так и оппонирующие им стратегии ресентимента, заключающиеся в первую очередь в «переоценке ценностей», настаивании, как пишет Генон, на достаточности для господства «частичной инициации» аристократии (в отличие от «полной» жреческой). Более того, дискриминированность аристократии священством в некотором отношении имела те же корни, что и угнетение женщин мужчинами. Относительно священников аристократия выглядела менее интеллектуальным и более чувственным, привязанным к земной эмпирике, то есть более «женственным» классом, что и было причиной невозможности познания ею великих жреческих тайн, недостижимости полного посвящения. Несомненно, это ущемляло мужское достоинство кшатриев. В то же время, по Генону, доступная в полной мере только жрецам Традиция не сводилась к голому интеллектуализму и, тем более, рационализму; она опиралась на совсем уж мистически