Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

ты на самом деле хочешь (и высоко ценишь). Допустим, дворянин хочет богатства, но «честь», а также существующие ограничения (а с точки зрения представителей «третьего сословия», просто недостаток образования и способностей) не позволяют ему заниматься предпринимательством и торговлей. Буржуа не прочь присоединить к своему благосостоянию дворянский титул, но это не всегда ему по карману (да и так ли важно ввергать себя в среду пустоголовых паразитов, среди которых все равно не станешь своим?). Но если у представителей восходящего класса, перед которыми в целом открывается больше возможностей, чем закрывается, ресентимент имеет ситуативный и «точечный» характер (некоторые социальные позиции еще остаются недоступными), то для представителей находящегося в упадке класса все наоборот. (Разумеется, не без исключений, которые есть всегда и в данном случае касаются некоторых представителей наиболее богатой аристократии, имеющей средства совместить преимущества своего исконного статуса и занятия торговлей, промышленностью, наукой и проч.) На самом же деле ресентимент – скорее удел тех, кто не может изменить свою судьбу, перед кем сто путей, сто дорог вовсе не открыты.

Иными словами, в целом, по большому счету, во Франции XVI–XVIII веков наряду с предпосылками ресентимента создаются и предпосылки его преодоления. Социальные перегородки между аристократией и буржуа и даже в целом третьим сословием размываются постепенно, но неуклонно. Хотя к моменту революции французское общество подходит с рядом нерешенных, обострившихся проблем, оно успевает выработать внутри себя этические и политические дискурсы универсалистско-гуманистического толка, которые далеко выходят за рамки тупикового, варящегося в сословных предрассудках ресентиментного мироощущения. Если отступающий господствующий класс Старого порядка, по-видимому, склонен приписывать успешным конкурентам львиную долю своих ресентиментных переживаний, то восходящий класс вырабатывает просвещенческое мировоззрение, в котором ресентимент если и присутствует, то в виде почти не имеющих значения следов. Иными словами, в таком мировоззрении ресентимент растворяется потоком истории.

В этом смысле Германия – страна, в которой ресентимент как специфическая принадлежность части нисходящего аристократического и восходящего третьего сословия формируется значительно позже и поэтому не успевает отцвести «естественным образом». В Германии даже к концу XIX века ресентимент не успевает раствориться хотя бы потому, что Германия модернизируется значительно быстрей Франции и намного менее плавно. В условиях же модернизации в соответствии с «догоняющей» моделью развития та часть традиционного мира, которая не успела или не смогла интегрироваться в новый мир модерна, оказывается загнанной в его «подполье»; модернизация ставит традиционный мир в условия «ресентиментной ситуации»[141]. И, кроме того, Германия и на международной арене, и в области культуры – страна, представители элит которой долгое время ощущают свою относительную ущербность. К этому источнику ресентимента примыкает следующий – общая отсталость бедной страны, ее сравнительно низкое положение в мировой иерархии влияния, что вызывает у аристократических (но не только) элит чувство униженности. Преодоление этого чувства само по себе являлось целью, достойной всяческих усилий, но, увы, полностью недостижимой. Каким бы могуществом к концу XIX века ни обладала Германия, страх, глубинная неуверенность и стремление выдать нужду за добродетель остаются: «Мы, немцы, боимся Бога, но больше ничего на свете; а уж богобоязненность заставляет нас любить и сохранять мир»[142].

В конечном счете Германия XIX века является едва ли не идеальной почвой для ресентимента. Вначале она раздроблена и унижена; ее аристократия, в целом намного бедней английской и русской[143], вынуждена в массовом порядке идти на наемную работу, в услужение и проч. В то же время у этой познающей все прелести нисходящей социальной мобильности аристократии все еще остается представление о своей исключительной социальной роли, о «благородстве», которое наталкивается на объективное снижение ее социальной востребованности именно как аристократии. Новое время в большей степени требует инженеров, бюрократов, ученых, предпринимателей, чем военных и местечковых традиционных владык. Иными словами, в эту эпоху источником ресентимента становилась не столько «демократия» сама по себе, которая, формально уравнивая высшие и низшие сословия, сохраняла фактическое неравенство. Скорее пусковым моментом стали усилившееся разложение высшего сословия, подстегнутое конкуренцией со стороны буржуазии и примыкающих к ней социальных слоев, и требования, выдвигаемые к аристократии научно-техническим прогрессом и социальными трансформациями. Настоящие «плебеи» от сохи и от станка еще не поднялись настолько высоко, чтобы в сколь-нибудь массовом масштабе завидовать, злобствовать, называть виноград кислым. Это было прерогативой тех, кто буквально недавно стоял вблизи верхушки общественной пирамиды, но утратил это положение и сознавал невозможность его возвращения. Как отмечает Доминик Ливен, в поздневикторианские времена аристократии «было трудно найти общий язык с эпохой господства капитала. Прежде ни один общественный класс не мог сравниться с аристократией в богатстве, и дворянская элита потворствовала выставлению богатства напоказ и состязанию в этом. Теперь же оказалось, что не-аристократы в денежном отношении способны превзойти тех, кто выше их по роду и званию. Наиболее распространенной реакцией на подобное положение вещей были издевки над плутократией и антисемитизм, которые получили особое распространение в среде обедневших аристократов, страдавших не только от потери статуса, но и от потери благосостояния»[144]. И если верхушке аристократии нередко удавалось конвертировать свое старое богатство в новое, сохраняя при этом высокий политический и общественный статус, то поместное дворянство достаточно быстро перемещалось по другую сторону пропасти, разделившей основную массу сельской аристократии и узкий слой элиты, состоящей из магнатов с капиталами, вложенными в промышленность и городскую собственность, или владельцев «таких крупных состояний, что часть их можно было обратить в акции и облигации». Менее богатый собрат представителя аристократической элиты, «облачившийся в платье государственного служащего или политика, вынужден был расстаться с аристократическим образом жизни. К 1914 году в России, Англии и Германии процессы эти еще далеко не завершились, но были совершенно очевидны»[145].

Поскольку речь зашла о Германии и Англии, то никак нельзя упускать из виду имевшую место в XIX–XX веках германскую зависть к англичанам как расе господ, наиболее всех приспособленной владеть миром, – в отличие от немцев, которые хотя с англичанами одного расового корня, но далеко не достигли тех же успехов. В известной книге Мануэля Саркисянца приводится множество пассажей, подтверждающих наличие такого рода умонастроений, например:

Следующее высказывание – «В том, что касается стиля жизни, Англия… ведет за собой и благородное общество Германии» – явно было сделано еще в разгар Первой мировой войны, после того как с 1871 года восхищение политической мощью Англии вытеснило восторг перед культурой Франции. В самой Франции Гюстав Лебон мог даже не доказывать, что англичане превосходят французов: он сразу приводил объяснения, на чем основано это «превосходство». Как известно, Вильгельм II, движимый в том числе и любовью-ненавистью, пытался подражать