Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

Например, для Ларошфуко «зачастую наши добродетели – не более чем замаскированные пороки»[125]; «у большинства людей любовь к справедливости – всего лишь страх подвергнуться несправедливости»[126]; «самые ловкие люди весь свой век осуждают хитрости, чтобы пустить их в ход, если представится благоприятный случай и особая выгода»[127]; в повиновении долгу на самом деле удерживают «лень и робость», в то время как «честь за это возлагается на нашу добродетель»[128]. Согласно этому моралисту, «общество состоит из одних гримас», поскольку люди «напускают на себя особый вид», «чтобы казаться теми, за кого хотели бы сойти»[129]. В нем чаще вознаграждается «видимость достоинств, а не сами достоинства»[130]. В таком обществе нет настоящей дружбы, а есть лишь «взаимное уважение интересов, общежительность и обмен услугами: это не более чем коммерция, в которой себялюбие непременно надеется что-нибудь выгадать. <…> Мы нередко убеждаем себя, что любим тех, кто нас могущественней; меж тем как наша привязанность зиждется лишь на интересе. Предаваясь им, мы стремимся не к их благу, а к своему собственному»[131]. И, конечно же, там процветает лицемерная дискурсивная стратегия «зеленого винограда»: «Презрение к богатству философов – тайное стремление поквитаться с несправедливой судьбой, пренебрегая тем, чего она их лишила. Ненависть к фаворитам есть, в сущности, любовь к фавору. Выказывая презрение к тем, кто его имеет, мы умягчаем и утишаем свою досаду на его отсутствие; мы отказываемся преклониться перед ними, ибо не имеем возможности вырвать у них то, что им приносит всеобщее поклонение»[132].

У Лабрюйера львиная доля замечаний и рассуждений, касающихся вельмож и прочих обитателей двора, посвящена рангам, отношениям, статусно обусловленному поведению и чувствам, сопровождающим его. Эти чувства нередко сводятся к зависти, опасениям, страху; действия – к интригам, хлопотам в свою пользу и против врагов. У автора «Характеров…» вызывают (якобы) зависть вельможи, которые «имеют счастье держать у себя на службе людей, которые равны им умом и сердцем, а иногда и превосходят их»[133]. К этим же самым вельможам и сановникам автор, который выступает от лица вполне определенного «мы», питает «бесплодную зависть и бессильную ненависть, которые, отнюдь не уменьшая заманчивости их высокого положения, лишь усугубляют нашу собственную нищету невыносимым зрелищем чужого счастья»[134]. Не обойдена вниманием Лабрюйера и типичная ресентиментная стратегия «зелен виноград», приписываемая им, что характерно, членам дворянского сословия. «Провинциальный дворянин, – пишет Лабрюйер, – человек, не нужный ни отечеству, ни семье, ни себе самому, часто бездомный, оборванный и лишенный каких-либо достоинств, сто раз на дню повторяет, что он благороден, с презрением говорит о выскочках в меховых мантиях и бархатных шапочках, всю жизнь рассуждает о своих дворянских грамотах и титулах и уверяет, что не променял бы их на канцлерский жезл»[135]. С другой стороны, Лабрюйер часто отмечает и власть богатства (в том числе полученного ввиду милостей короля), которое вводит буржуа в дворянские круги, при этом не устраняя пренебрежительного отношения к нему как к неблагородному второму сорту.

В то же время на страницах «Характеров.» отражено и активное взаимопроникновение дворянского и буржуазного классов, которое, собственно, и вызывает все эти порождающие ресентимент ситуации. «В свете можно по пальцам пересчитать такие семейства, которые не были бы одновременно в родстве и со знатнейшими вельможами, и с простолюдинами»[136]. Некоторые хотели бы себе купить дворянство хотя бы в кредит, да не могут. Но не меньше и тех, кто вчера были мещанами, «а, проснувшись, обнаруживают, что они дворяне. Как много развелось у нас дворян, чьи отцы и старшие братья – простые мещане!»[137] Иные прямо выдумывают себе благородное происхождение, а затем сами начинают верить в него: «…мещанин, привыкнув утверждать, что какой-то его прадед был бароном или владел замком, проникается счастливой уверенностью в благородстве своего происхождения, хотя сам же и выдумал эту басню»[138]. При этом ценность самого благородного происхождения подвергается сомнению: «Если благородное происхождение относится к числу добродетелей, то его пятнает все, что недобродетельно; если же оно не является добродетелью, то вообще мало чего стоит».[139] Для ироничного представителя третьего сословия виноград благородного происхождения не менее зелен, чем для упомянутого выше нищего дворянина – виноград безбедной жизни «выскочек в меховых мантиях и бархатных шапочках». Эта формула противостояния заслуг предков (благородного происхождения) и добродетелей останется неизменной вплоть до революции. Аристократы и буржуа, если так можно выразиться, взаимно переплетясь своими ресентиментами, будут ревниво отстаивать свои привычные источники благосостояния, не пренебрегая, впрочем, возможностями – если они представятся – приобрести и альтернативные. Стратегия некоторых представителей аристократии в этом противостоянии будет заключаться в почти что смиренной просьбе, адресованной к буржуа, признать их право на извлечение ренты с заслуг предков взамен на признание правомерности роскошной жизни на накопленный предками капитал. Так, Вовенарг заметит: «Кто сожалеет, что почет, завоеванный важными должностями и заслугами, переносится на потомство, тот куда более снисходителен к богачам – он ведь не оспаривает у их детей право владеть честно или нечестно нажитым богатством отцов (здесь и далее курсив наш. – Л. Ф.). Народ, однако, думает иначе, ибо, в то время как отпрыски богачей пускают по ветру состояние отцов, почтение к знатности сохраняется и в том случае, когда истоки ее мутнеют вместе с течением времени. Мудрый обычай! Проценты на расточаемый капитал иссякают, а награда за добродетель вечна и неприкосновенна! Пусть же нам впредь не толкуют, что память о былых заслугах должна уступать место ныне существующим добродетелям! Кто определит цену заслуге? Именно в силу этой трудности вельможи, как бы они высоко ни ставили собственные таланты, оправдывают свою гордыню одним только правом рождения, и это вполне разумно, если, конечно, исключить из общего правила немногочисленных гениев, стоящих выше всяких законов»[140].

Так или иначе, во Франции указанного периода основным фигурантом генезиса ресентимента оказывается социальный слой, чья социальная мобильность является преимущественно нисходящей.

Ресентимент проявляется на стыке культурного, экономического, бытового, политического взаимодействия социальных групп, одна из которых в целом идет вверх, а другая – вниз; когда первая уже превосходит вторую по ряду возможностей, а вторая еще обладает некоторыми преимуществами, недоступными первой. Иными словами, обеим группам есть чему завидовать, чем возмущаться, по поводу чего бессильно кусать локти. Обе группы не прочь бы обладать возможностями друг друга, но это либо недоступно, либо сопровождается рядом неприемлемых издержек или обставляется неподъемными условиями. В этом случае ресентиментный момент обусловлен именно завистью, которая побуждает скрывать, что