Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

их образ жизни, например участвуя в тех же охотах[151]. И Альберти был таким и из того самого круга, из знатнейшего рода Флоренции, причем незаконнорожденность, на которую особенно упирает Зомбарт, на его положение никак не влияла. «Из “Жизнеописания” (Vita) можно узнать, что его автор в числе прочего был неплохим музыкантом и певцом, любителем лошадей и прекрасным наездником, увлекался физическими тренировками и фехтованием, помимо архитектуры с увлечением занимался живописью и ваянием – известен отлитый в бронзе его профильный автопортрет (1440-е годы). Был он красив и статен, элегантно одет и безупречно воспитан»[152]. Да, в трактате Альберти, «возможно, речь идет о том направлении и о той перспективе, которые шли вразрез с современной политической эволюцией и были обращены назад, к XIV столетию, представлявшему собой, судя по счетным книгам и отчетности компаний, золотой век рода Альберти, когда имя Альберти было как будто синонимом целого государства, о котором они заботились и которое охраняли со всей бдительностью и вниманием»[153]. Но даже после того, как золотой век семейства Альберти миновал, было бы сильным преувеличением относить автора к деклассированным дворянам. Очень показательно лукавство Зомбарта, который, понимая, что на самом деле его оценка Альберти грешит предвзятостью, пишет, что аристократический образ жизни «в глубине души им (буржуа. – Л. Ф.) нравился, и они сами хотели бы вести такой, но по причинам внешнего или внутреннего порядка не могли себе этого позволить». Замечание, что могли быть и причины внутреннего порядка, фактически дезавуирует упрек в фарисейском лицемерии: ибо какие же еще могут быть иные причины внутреннего порядка, кроме как искренняя убежденность в том, что некоторые черты аристократического образа жизни действительно порочны и неприемлемы? Как нетрудно заметить, в вопросах, касающихся сеньоров, Альберти безоговорочно осуждает обычай держать при себе приживальщиков, финансовую несостоятельность и паразитизм. Другие аспекты жизни аристократии для него вполне приемлемы, что и неудивительно. Иными словами, получается, что, согласно Зомбарту, ресентимент Альберти заключался именно в том, что он хотел иметь приживальщиков и быть паразитом, но не мог себе этого позволить, – что звучит абсурдно. Словом, Зомбарт и Шелер применяют свои представления о ресентименте, сложившиеся в эпоху однозначного упадка аристократии в XIX веке в Германии, к ситуации пятивековой давности в Италии, отнюдь не отличавшейся такой однозначностью. «Из того, что Салли говорит о Полли, можно узнать больше о Салли, чем о Полли».

4.2. Концепция ресентимента как критика ложного сознания низов

Если рассматривать упреки в искажении и двуличии, традиционно посылаемые по адресу ресентиментных интеллектуальных конструкций, то нетрудно заметить, что они имеют большое сходство с разоблачениями идеологии вообще как «ложного сознания». Особенно это касается разоблачения Ницше ресентиментных корней у христианства как «религии рабов» (действительно, связь идеологемы с какой-то социальной группой, установление своего рода предвзятости или корысти, лежащей в основе такой связи, – обычный прием разоблачителей «ложного сознания»), инвектив против социализма и коммунизма как плода зависти плебеев к высшим классам и т. д. Концепция ресентимента в том виде, в каком она возникает, является критикой ложного сознания социальных низов даже не со стороны высших классов в целом, а со стороны их групп, находящихся в упадке, в процессе деклассирования. Специфика этой критики заключается в ее вторичности, реактивности. Она сама есть ответ на предшествующую ей разрушительную критику (и нередко – оружием) высших классов со стороны низших.

Иными словами, концепция ресентимента является по большому счету результатом экстраполяции самосознания деклассированной аристократии и прочих близких к ней социальных групп (если не по фактическому статусу, то по духу) на другие классы. В этом ее сила и слабость. Слабость ее в том, что она очевидным образом оказывается слепа к тому, что выходит за рамки «среднего» аристократического сознания, которое вечно крутится вокруг своих связанных со статусом переживаний и оценок. Но из этого же проистекает и ее сила, заключающаяся в способности подмечать совпадающие с деклассированно-аристократическими те мотивации других классов, которые они хотели бы скрыть или в которых не хотели бы себе признаваться, но которые у них присутствуют объективно, в силу «пережитков прошлого» и т. д. Поэтому нельзя сказать, что эта критика «ложного сознания» угнетенных со стороны деклассированной аристократии и ее интеллектуальных преемников совсем лишена оснований. Она справедлива в той степени, в которой «ресентиментный момент» присущ самосознанию угнетенных, возмущенных невозможностью изменить свое положение, но в то же время не верящих в свою способность изменить мир или равнодушных к такой идее. Эта критика бьет по тем, кто по разным причинам «не дорос» до понимания необходимости изменения мира, и по разного рода циничным «попутчикам» всякой революционной утопии. Но если в зеркале отражается кривая реальность, это еще не значит, что само по себе зеркало прямое. Критика, исходящая из концепции ресентимента, избирательно слепа к своим социально-психологическим основаниям и не замечает у субъекта, от лица которого она говорит, тех же самых черт, которые она обнаруживает в обличаемом объекте. Действительно, когда характерный комплекс чувств и практик обнаруживался у мелкой аристократии и рвущейся в ряды аристократии буржуазии (см. Лабрюйера и прочих бытописателей), если это и считалось не нормальным, то воспринималось и описывалось как часть естественного хода вещей. Подразумевалось, что таковы человеческая природа и вытекающая из нее природа общественных отношений, в которых всегда присутствует какой-то элемент лицемерия, искусственности, выдачи нужды за добродетель и т. д. (хотя в старые добрые времена было, конечно, лучше), но в которых аристократия чувствует себя уютно – ибо это ее мир. Как заметил Карл Манхейм, аристократия вообще воспринимает мир социальных отношений как мир естественности, которая делает бессмысленными всякие попытки теоретизирования на темы политики и управления: «Эту точку зрения в конце XVIII века ярко отразил уже Бёрк… в следующих словах: “Науке созидания, восстановления или улучшения государства нельзя, как и любой другой опытной науке, обучить а priori, и опыт, необходимый для усвоения этой чисто практической науки, не может не быть продолжительным”.

Социологическая основа этого утверждения очевидна… Управление государством следует предоставить аристократии. Это “je ne sais quoi” в политике, которое постигается лишь в результате длительного опыта и доступно, по-видимому, лишь тем, кто из поколения в поколение занимает высокие политические посты, должно служить легитимизацией сословного господства»[154]. Внимание аристократа «постоянно направлено на ту область, где сталкиваются внутренние и внешние сферы государственной власти, где ничто не измышляется и не дедуцируется, где, следовательно, решает не индивидуальный разум, а каждое решение, каждый вывод является компромиссом в игре реальных сил»[155]. Поскольку «ничто не измышляется и не дедуцируется», мало места