Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

Советского Союза (в отличие, например, от взрывного распада Югославии) был не поражением России, а шансом для нее, сохранив основную территорию, население, ядерный потенциал и правопреемство от СССР, избавившись от затратного имперского балласта, совершить постиндустриальный переход, присоединиться к “золотому миллиарду” глобального Севера. Собственно, активная часть российского населения, включая всю правящую элиту и самого президента Путина, этим шансом успешно воспользовалась. Россия нулевых, оправившись от кризиса 1998 года, используя попутный ветер слабого рубля и растущих нефтяных цен, неуклонно поднималась с коленей, удваивала ВВП, вступала в ВТО, сотрудничала с США в войне с террором – но при этом для домашнего употребления тиражировался миф о геополитическом поражении, унижении и разграблении России мировым либерализмом и его ставленниками Ельциным, Гайдаром и Чубайсом.

Мысль о поражении и чувство обиды на реформаторов и на окружающий мир стали удобным оправданием для социального иммобилизма и паразитизма путинской эпохи, совпали с глубинной российской склонностью к ресентименту»[162]. Словом, перед Россией было широко открытое «окно возможностей», но она им не воспользовалась, поскольку мешал «социальный иммобилизм и паразитизм» большей части населения. Сходным духом и обличительным пафосом пронизаны и слова Дмитрия Быкова[163]: «…ресентимент – мораль рабов, страстно желающих стать господами, мораль завистников, озлобленных лузеров, обвиняющих весь мир в аморальности. У современного российского фундаменталиста, желающего дойти до Киева, а далее до Брюсселя, никакой веры нет, кроме мщения; он ненавидит Запад только потому, что там лучше живут и не нуждаются для самоуважения в непрерывном наращивании репрессий… Фундамент российского фундаментализма сводится к неконкурентоспособности, озлобленности, совершенной безыдейности, голимой конъюнктурщине, чудовищному непрофессионализму и готовности не остановиться ни перед чем. Этот набор добродетелей, воля ваша, хуже любого ислама – особенно если учесть, что у этих ребят есть кнопка. И если у них не останется другого способа сохранить свою власть в культуре, религии либо политике – они ее нажмут. Если, конечно, 140 миллионов их соплеменников готовы на такое развитие событий. И если они, по полной своей аморальности, не успеют насмерть переругаться при первом серьезном колебании их невыразительного столпа»[164]. Иными словами, российский ресентимент – мироощущение озлобленных лузеров, непрофессионалов, ожесточенных и безыдейных людей. Впрочем, как едко заметил один из читателей Быкова, «вот это нытье быковское само очень похоже на ресентимент – бессильную злобу общественной прослойки, медленно, но неуклонно отодвигаемой – пока еще даже не от кормушки (с этим там все в порядке), а просто от высоких трибун, – причем не злой волей Путина, а самим ходом вещей. Прослойки, которая, в самом деле, и неконкурентоспособна, и конъюнктурна, и озлоблена, и, кстати, чудовищно деградировала в профессиональном плане. Прослойки, которая цепляется за призрачную надежду на то, что в один прекрасный день явятся ангелы света, войска НАТО или инопланетяне и отдадут им весь телевизор, все колонки в “Известиях” и все ангажементы певицы Валерии»[165].

Как мы отмечали выше, упор на иммобилизм, паразитизм и иные негативные черты страдающего ресентиментом субъекта – характерная черта классического дискурса о ресентименте, в рамках которого «изъеденный червями» человек ресентимента противопоставляется личности аристократичной, благородной, гармоничной и сильной. Поэтому те, кто испытывает характерные для ресентимента чувства, по определению являются если не «рабами», то ущербными людьми. Акцентирование внимания на этом – достаточно примитивная манипуляция, которая с сегодняшней точки зрения достойна коучей, рисующих нам портрет позитивного и по-хорошему «агрессивного человека», старающегося не фокусироваться на плохом. Она предназначена для масс как один из инструментов «буржуазной пропаганды», ставящей целью убедить свой объект в том, что с существующим порядком вещей борются лишь ущербные, слабые, ресентиментные людишки. Объект же пропаганды – не слаб, он успешный человек. И пусть он принадлежит объективно к «заведомо низшим слоям общества», он стремится доказать обратное, например относя себя к «среднему классу» и ради этого амбициозно влезая в долги[166].

Именно поэтому (парадоксальным образом!) добродетель не страдающего ресентиментом человека должна заключаться в моральной и умственной пассивности, блокирующей всякое желание изменить существующий порядок вещей. Ведь не тот одержим ресентиментом, кто терпит свое униженное положение или, обладая памятью рыбки или ницшевского аристократа, постоянно забывает о нем, а тот, кто не терпит. Именно то, что он не терпит, и ставит человеку ресентимента в вину Ницше, описывая его при этом в исключительно негативных терминах. Как точно подмечает Андрей Прокофьев, если вначале у Ницше ресентимент – это «приостановленная мстительность, вторичное, а по сути, постоянно воспроизводящееся переживание обиды и ущемленности, влекущее за собой радикальные изменения в системе ценностей», то затем «это понятие применяется уже по отношению к любым реактивным аффектам (по списку, предложенному Ницше, к “ненависти, зависти, недоброжелательству, подозрительности, rancune (фр. – злоба, злопамятность), мести”), в том числе тем, которые в конечном итоге находят выражение в реальном, вредящем другому человеку действии. Ресентиментная личность представлена здесь как чрезвычайно и даже избыточно деятельная, как лицо, которое именно в поступках, а не в интерпретациях собственного положения выражает свое “бешенство”, порожденное обидой (“покушением, злостью, инсинуацией”). Реактивность человека ресентимента выражается здесь в стремлении причинить максимальный вред попавшему в его руки обидчику, отталкиваясь при этом исключительно от интенсивности своей обиды и не принимая во внимание какие-то иные соображения. Таким образом, вместо обвинения ресентиментной личности в неспособности к мести-поступку или к тому, чтобы принимать подобный поступок в качестве индивидуализированной мести и результата индивидуализированной ненависти к своему врагу, Ницше выдвигает обвинение в том, что она не способна ни к чему, кроме поступков, мотивированных мстительностью, ненавистью и завистью. Во втором рассмотрении человек ресентимента, поддаваясь стремлению отомстить, лишает себя способности к активным переживаниям (аффектам), имеющим более высокую биологическую ценность: “властолюбию, корыстолюбию и им подобным”. Этим, а не неспособностью к действию определяется его низкое положение в человеческой табели о рангах»[167]. Поэтому необходимо особо указать на следующее: ресентимент или нечто подобное ему замечают не у всяких неудачников, а исключительно у тех, кто отказывается играть по правилам, не признает их справедливыми, не смиряется и начинает действовать – хотя бы в плане «переоценки ценностей», чтоб изменить мир таким образом[168]. Что уж говорить о ситуациях, когда обличаемый в ресентименте субъект проявляет активность также и в материальном мире, а не только в области духа? Когда он восстает, объявляет этому миру войну и т. д.? Ему предрекают неудачу в виде «непреднамеренных последствий», извращение целей ввиду применения неподходящих средств, обнаруживают у него корыстные мотивы разного рода. В связи со сказанным следует отметить, что приемы осмысления социальных феноменов, характерные для концепции ресентимента, гораздо более распространены, чем