Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

человек ресентимента воспринимает ее именно так. Поэтому он вносит во всякую революцию элемент приспособленчества, мещанства, карьеризма, возрождения на индивидуальном и институциональном уровне отношений и практик, от которых искренние революционеры хотели бы избавиться и которые противоречат идеалистическому духу отказа от всякого своекорыстия в пользу высших, имеющих общественное или даже общечеловеческое значение целей. Иными словами, эта критика обращает внимание на тех, кто по разным причинам «не дорос» до понимания необходимости изменения мира, а также на разного рода циничных «попутчиков» всякой революционной утопии. Особенно это касается «попутчиков» из привилегированных классов, к которым, вне зависимости от их мотивов, обращаются подозрительные взгляды как их плебейских союзников, так и их бывших собратьев по классу, не способных полностью поверить в их бескорыстную искренность. И подозревающие нередко правы. Тем не менее, если в зеркале отражается кривая реальность, это еще не значит, что само по себе зеркало прямое.

Глава 5. Лики ресентимента в эпоху Модерна

5.1. Век демократии: «Я так же хорош, как вы»

Итак, возникает закономерный вопрос: существует ли такой феномен, как ресентимент, в объективной реальности? Или же он является исключительно конструкцией, условно говоря, «аристократического разума», следствием присущих аристократическому и псевдоаристократическому взгляду на социальную реальность когнитивных искажений?

Ресентимент, несомненно, существует как объективный социальный феномен – в том смысле, в котором он является результатом восприятия социального неравенства представителями социальных групп, которые в целом удовлетворены существующим общественным порядком (или не видят альтернативы ему), но не удовлетворены лично своим положением. О ресентименте все еще можно говорить, если он подразумевает переоценку ценностей, которая ведет не к изменению общественного порядка, а к примирению с ним. Виноград зелен, но пусть он растет дальше; я не желаю, чтоб он был вырублен и заменен, к примеру, розами (да и роз я никогда не видел и не представляю, какие они). В этом случае религиозно-ресентиментные идеи суть то, что Маркс называл «опиумом народа», «вздохом угнетенной твари, сердцем бессердечного мира». Но «аристократический» взгляд, обнаруживающий ресентимент, никогда не останавливается на этой грани – и находит ресентимент уже там, где его нет, точнее – где присутствует уже не только он один, где, быть может, из-под ресентиментного сора проклевываются ростки искреннего стремления к изменению мира. Эти ростки, разумеется, не обретаются в одной только реальности возвышенного мира идей, но созревают в головах живых людей с их предрассудками, завистью, ненавистью, злобой, эгоистическими желаниями обустроить свою жизнь и т. п. явлениями, которые доступны и понятны «аристократическому» взгляду. И которые, заметим, далеко не всегда являются всего лишь «пережитками прошлого», а вытекают из неустранимых в пределах человеческой «предыстории» (по выражению К. Маркса) неравенства и эксплуатации. Взгляд, обнаруживающий ресентимент, наиболее безошибочен во времена, когда еще не сложилось альтернатив господствующему порядку и когда большинство все еще полагает, что могло бы реализовать свои устремления в его (этого порядка) рамках. Такой эпохой является эпоха демократии – которая именно в аспекте принципа неравенства равных наследует эпохе господства аристократии. (Выше мы отмечали, что главной предпосылкой зарождения ресентимента в среде аристократии является характерная для ее социального бытия ситуация реального неравенства, прикрывающаяся ритуалами формального равенства лиц, которые подчас терпеть не могут друг друга и являются смертельными врагами. Эта ситуация воспроизводится в гораздо больших масштабах и на другом уровне в эпоху Модерна, когда квазитолерантность современного гражданского общества проявляется в состоянии «видимой терпимости и лояльности между негативно и конфликтно настроенными друг против друга лицами»[194].)

В мировоззренческой оптике Ницше начало демократической эры виделось в искаженных очертаниях:

В каком-то даже более решительном и глубоком смысле, чем тогда, Иудея еще раз одержала верх над классическим идеалом с Французской революцией: последнее политическое дворянство, существовавшее в Европе, дворянство семнадцатого и восемнадцатого французских столетий, пало под ударами народных инстинктов ressentiment – никогда еще на земле не раздавалось большего ликования, более шумного воодушевления! Правда, в этой суматохе случилось самое чудовищное, самое неожиданное: сам античный идеал выступил во плоти и в неслыханном великолепии перед взором и совестью человечества, – и снова, сильнее, проще, проникновеннее, чем когда-либо, прогремел в ответ на старый лозунг лжи ressentiment о преимуществе большинства, в ответ на волю к низинам, к унижению, к уравниловке, к скату и закату человека страшный и обворожительный встречный лозунг о преимуществе меньшинства! Как последнее знамение другого пути явился Наполеон, этот самый единоличный и самый запоздалый человек из когда-либо бывших, и в нем воплощенная проблема аристократического идеала самого по себе – пусть же поразмыслят над тем, что это за проблема: Наполеон, этот синтез нечеловека и сверхчеловека…[195]

В сущности, ненамного от этой точки зрения отличается позиция Петера Слотердайка, который считает, во-первых, что «золотой век ressentiment начинается только после Французской революции, потому что восстановление связей с res publica побуждает людей верить в свое равенство»[196], и, во-вторых, что к современному ресентименту нельзя относиться, «перенося модель эксплуататорской аристократии и эксплуатируемого бедного населения на отношения между предпринимателями и рабочими почти без изменений»[197]. Эта точка зрения подразумевает, как минимум, что между ресентиментом додемократической эпохи и эпохи демократической есть качественное различие.

Слотердайк некритически исходит из классической точки зрения, представляющей ресентимент как следствие различий между классами, причем непременно высшими и низшими, но не внутри них. Но, как показали мы выше, это не так. «Золотой век ресентимента», может быть, и начинается после Великой французской революции, но ему предшествовал достаточно длительный «обычный» век все того же ресентимента. Ницше, проявляя избирательную слепоту по отношению к классу реальной аристократии, просто игнорировал то, что фактически «последнее политическое дворянство» пало отнюдь не только «под ударами народных инстинктов», но и не в последнюю очередь при активном содействии и горячем сочувствии той части представителей его самого, которая ранее всякого «народа» взрастила в себе ресентимент. Наполеон если и был «последним знамением другого пути», то в том смысле, что он продолжал эту старую линию дворянского ресентимента, слившегося с ресентиментом демократическим и отчасти его оседлавшим. Отнюдь не потомки крестьян, обуянные ресентиментом, были в первых рядах «подсидевших» аристократию, а обделенные аристократы и буржуа[198]. Наполеон явился на волне данного ресентимента, поднявшей его так высоко. Как, к слову, и огромную толпу выдвиженцев революции, всех этих обездоленных, не имевших перспективы младших дворянских сыновей, солдатских детей и проч., но всего больше – представителей ущемленного и возмущенного среднего класса, имевшего способности и игравшего уже большую роль в разных областях, но не имевшего