Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

разумеется, что он мужчина», что «женщина подается как отрицательное начало». «У меня всегда вызывало раздражение, – пишет Симона де Бовуар, – когда в ходе отвлеченной дискуссии кто-нибудь из мужчин говорил мне: “Вы так думаете, потому что вы женщина”. <…> Подобно тому как у древних существовала абсолютная вертикаль, по отношению к которой определялась наклонная, существует абсолютный человеческий тип – тип мужской»[222]. Симона де Бовуар констатирует, что «женщина всегда была если не рабом мужчины, то по крайней мере его вассалом» и даже сегодня почти нет стран, где бы женщина по закону имела одинаковый статус с мужчиной. «Но даже тогда, когда права ее абстрактно признаются, устоявшиеся, привычные нравы не дают им обрести конкретного воплощения в повседневной жизни»[223]. В немалой степени Симону де Бовуар оскорбляло и раздражало то, что «любая посредственность мужского пола рядом с женщиной чувствует себя полубогом»[224]. Даже если мужчина советуется с женщиной и признает ее ум и прочие достоинства, это не потому, что он считает ее равной, напротив, он принимает ее советы и черпает из нее вдохновение именно потому, что она воплощает собой какую-то иную природу, иную мудрость, которая не угрожает ему конкуренцией: «…если свое мнение высказал бы другой мужчина, он нашел бы его назойливым; однако он воображает, что женщина говорит с ним от имени других ценностей, от имени другой мудрости, на обладание которой он и не претендует, в которой больше инстинктивного, больше непосредственной связи с реальностью»[225]. Объективно для мужчины, если женщина выступает как «поддельное Бесконечное, неистинный Идеал, то она оказывается конечностью, посредственностью и одновременно – ложью»[226]. «Она – все, а потому никогда не бывает в точности тем, чем следовало бы ей быть; она – вечное разочарование, разочарование самого существования, которому никогда не удается ни достичь тождества с самим собой, ни примириться со всем множеством существующих»[227].

Мы вряд ли ошибемся, предположив, что человеческие ситуации, порождающие феномен ресентимента близ верхушки социальной пирамиды, возникают и в среде других высших классов того периода, который Карл Маркс называл предысторией человечества. Отдельного исследования в рамках данной проблематики заслуживает специфическое положение женщин господствующих классов. Каким бы привилегированным оно ни было относительно прочих социальных слоев, по отношению к мужчинам того же класса женщины почти всегда оставались в подчиненном и ущемленном положении. Поэтому, например, читая письмо Эбигейл Адамс к своему мужу, известному деятелю Американской революции, где она просит его вспомнить о правах женщин[228], не следует забывать, что здесь звучит голос человека, находящегося в максимально близком к элитам по статусу положении, но столь же ущемленном и зависимом, как у бастардов и младших сыновей несколько веков назад. Этой разновидностью людей «второго сорта» тем скорее овладевают ресентиментные чувства, чем меньше по уровню образования и образу жизни они отличаются от людей «первого сорта» – элитариев-мужчин. Если вспомнить, что такая насыщенная ресентиментом (по выражению Ницше) религия, как христианство, одержала победу во многом усилиями женщин-патрицианок, это тоже будет весомым аргументом в пользу зарождения ресентимента ближе к верхушке классовой пирамиды, нежели к ее основанию.

Тем не менее о женском ресентименте в современном понимании вряд ли можно говорить как о массовом явлении в Античности, когда женщина почти всецело была во власти отца или мужа. Только по мере постепенного повышения статуса женщины вначале в античном мире, а потом в средневековой Европе женщины (по крайней мере из знатных семей) начинают сближаться с мужчинами в образовании, наследовать их обязанности, а нередко и политическую власть.

Например, в Древнем Риме, если муж отправлялся на войну или в ссылку, «римлянка должна была быть готова вести его дела. <…> Предполагалось, что она разделит как публичные почести своего мужа, так и его личные неудачи»[229].

В средневековом обществе, в феодальной системе жена вне зависимости от социального статуса зависела от своего мужа[230]. С другой стороны, в ряде случаев социальное положение мужчины зависело от наличия у него жены. Так, «во многих немецких городах и центрах, чтобы стать полноправным членом гильдии, необходимо было иметь жену: подразумевалось, что мастерскую нельзя содержать без ее помощи»[231]. Женщины получали право заниматься той же деятельностью, что и мужчины: они могли вступать в гильдии как партнеры своих мужей, как это было в швейцарском Базеле в XIII веке, в Лондоне, в некоторых парижских ремесленных гильдиях. Как правило, вдовы могли продолжать дело мужей, но, если они вновь выходили замуж за того, кто не был членом той же гильдии, им приходилось оставить дело. К концу Средних веков, как отмечает Мэрилин Ялом, статус некоторых жен возрастает. «Женщины из высших слоев общества в таких городах, как Венеция или Париж, английские поместные дворянки, бюргерские жены по всей Европе начинали предъявлять свои права на материальные блага и управление делами»[232]. «Положение лавочницы, хозяйки небольшого предприятия во все времена было привилегированным, – пишет Симона де Бовуар, – они единственные, кого законодательство еще в Средние века признало правоспособными; бакалейщица, молочница, трактирщица, торговка табаком находятся в равном положении с мужчинами; если они не замужем или овдовели, их торговое дело принадлежит только им; выйдя замуж, они остаются столь же самостоятельными, как и супруг»[233].

Как бы то ни было, по мере продвижения к Современности возникал ряд ситуаций, в которых происходило сближение женщин и мужчин (прежде всего из высших классов) в фактическом выполнении одних и тех же социальных функций при остающемся формальном и фактическом неравенстве в статусах. Например, это касалось вдов, наследующих дело мужа, что поднимало их статус, но одновременно ставило в двусмысленное положение. Как замечает Линн Абрамс, вдова «могла обладать средствами для продолжения дела мужа, но общество допускало женщин в бизнес лишь в виде исключения. <…> Изучение положения вдов в Европе раннего периода Нового времени подтверждает его двойственность. Эти женщины составляли экономически и социально активную часть общества, но их деятельность основывалась на независимости, приобретенной благодаря замужеству. Некоторые вдовы продолжали дело мужа, хотя работать женщине в качестве независимого ремесленника было трудно из-за ограничений, наложенных гильдиями»[234]. В других аспектах положение женщин и мужчин также сближалось или по крайней мере за женщиной признавалась все более высокая социальная роль. Так, протестантизм положил начало новой модели семейных отношений, «в которой жена, хотя и прислуживала своему мужу, в воспитании детей и налаживании христианского быта считалась его компаньоном. <…> Слово Hausfrau не передает всего разнообразия обязанностей вне дома, таких как написание писем или семейные и