Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

И все же, несмотря на рост общественной роли женщин и их желание оставаться хорошими женами своим супругам, они часто сталкивались с пренебрежением к их уму и недоверием к их деловым качествам[236]. То же самое касалось и их талантов в области искусств. Занимающиеся, например, стихосложением женщины становились жертвами злословия – потому что они «держали в руках перо, а не иглу». Не спасало даже подчеркнутое самоуничижение, когда собственные стихи квалифицировались как «грубая работа в сравнении с “ослепляющим золотом” мужского творчества»[237]

Тем не менее и в этой области прогресс не стоял на месте. Если образованную женщину еще в XVII веке воспринимали, по выражению Лабрюйера, как украшенное драгоценными каменьями и потому никогда не применяемое оружие, в XVIII веке картина начинает меняться. Женщина, не претендуя пока на публичные роли, как Эбигейл Адамс, может считать себя не меньшей патриоткой, чем муж, придерживаться общих политических взглядов и демонстрировать общие гражданские добродетели[238]. Уже не редкость когда женщина, особенно из привилегированного сословия, играет роль жены «великого человека», являясь его музой, секретарем и издателем научных трудов, – как жена Лавуазье[239]. Более того, Великая французская революция дает примеры того, как женщина подменяет собой этого самого «великого человека», – как мадам Ролан своего супруга, депутата Конвента. Не принимая участия в публичных обсуждениях политических вопросов, «за кулисами публичной жизни мадам Ролан была куда более энергичным партнером. Она была теневым руководителем Комиссии по изучению общественного мнения, которую возглавлял ее супруг, и автором многих исходящих оттуда документов. Вот как она позже описывала свою деятельность в роли выразителя мыслей Ролана:

“Если дело касалось циркуляра, инструкции или важного публичного документа, мы могли обсудить его, основываясь на существующем между нами доверии. Оплодотворенная его идеями и питаемая своими собственными, я бралась за перо – ведь на это у меня было больше времени. Учитывая то, что у нас были общие принципы и одинаковый склад ума, муж ничего не терял, пропуская [свои проекты] через мои руки”»[240].

По следующим ее словам мы можем догадываться о том, какие чувства испытывала она и подобные ей женщины ввиду этой разницы между своей фактической ролью и все еще приниженным статусом:

Я знала, какая роль подобает моему полу, и никогда не забывала о ней. <…> Находясь вне круга мужчин за столом, я занималась рукоделием или писала письма, пока они совещались. Но даже если я успевала отправить десять пространных писем – что иногда случалось, – я не упускала ни слова из их обсуждений, а иногда мне приходилось закусить губу, чтобы не вмешаться в разговор[241].

Иными словами, для женщин появляется возможность не только фактически выполнять функции мужчин, но и получить за это хотя бы ограниченное признание. Они получают также основания считать себя несправедливо обделенными просто в силу своего положения, которое не меняется (как после Великой французской революции), хотя этому уже нет никаких оправданий.

Так, после Французской революции наступает реакция, когда Гражданский кодекс Наполеона закрепляет прежнее подчиненное положение женщины, а защитники прав женщин вынуждены надолго замолчать. «Ни французским, ни американским женам как особой социальной группе не удалось извлечь из Революции пользу и улучшить свою жизнь. Их мужья стали гражданами в новом обществе, а они так и остались в статусе “жены такого-то”»[242]. Происходя даже из богатой семьи, получив превосходное образование, обладая политическим темпераментом, такая женщина все равно обнаруживала, что «закон не делал ни для кого исключений и что предрассудки о месте женщины касаются и ее». Одна из них, сопровождая своего мужа на съезде против рабства, состоявшемся в 1840 году, обнаружила, что «женщинам выделили отдельное место, на балконе, и таким образом лишили их права голоса». Это оскорбление явилось одной из основных причин, побудивших ее заняться правами женщин[243]. Другая из таких женщин, получив соответствующее право и открыв свой собственный банковский счет, испытала «великое наслаждение – самой выписывать чек, а не просить у кого-нибудь»[244].

Надо заметить, что ситуация периода после великих буржуазных революций в равной степени сопутствовала как постепенному пробуждению политического самосознания женщин, подразумевавшего борьбу за уравнение в правах с мужчинами, так и складыванию определенно ресентиментных стратегий в области идеологии и морали, имевших отношение к положению женщин. В то время, когда политика «в теории» указывала на перспективу расширения женских возможностей, путь к нему через экономические тернии не был столь прямым. Если в XVII и начале XVIII века женщины обладали значительной свободой, у них были собственный статус и самостоятельная, соответствующая ему функция, то в конце XVIII и начале XIX века возникла капиталистическая промышленная экономика, принесшая так называемую «идеологию обособленных сфер». «Она-то и погрузила женщин в мир домашних дел, а мужчин – в работу, политику и войну. В результате женское влияние на общество и их амбиции сократились. Женщины практически оказались затворницами в своих домах, которые превратились для многих из них в тюрьму, где отсутствовали наслаждение, радость и отдых»[245].

Иными словами, на некоторое время сложилась ситуация, когда некая социальная группа некогда обладала относительно большими правами, приближенными к правам высшей страты (мужчин), но их утратила – оставаясь при этом стоять рядом со своими партнерами-господами, но в приниженном положении. И это при том, что сами мужчины в то же время получили больше прав, обосновывая это риторикой прав человека как такового. В такой ситуации «идеология обособленных сфер» в значительной степени выглядела как типичная ресентиментная стратегия «переоценки ценностей» – то есть переосмысление своего подчиненного положения как положения, наделяющего властью, морально равноценного положению мужчин, если не выше. Так, «женщины, посещавшие церковь, читавшие романы Руссо и другую дидактическую литературу, которая толковала им о том, как быть хорошими женами и матерями, использовали полученные знания по-своему, полагая, что они не столько ограничивают их возможности, сколько наделяют их властью»[246]; «евангелисты… предлагали женщинам не подчиненную, а вдохновляющую роль: именно в домашней и семейной жизни они видели оплот борьбы с грехом и безнравственностью»[247].

Исходя из сказанного, можно с высокой степенью правдоподобия утверждать, что ресентимент в первую очередь наблюдается среди женщин высших и средних классов, где женщины могут нередко наследовать статус, выполнять ряд функций мужчин по наследству и даже просто выполнять эти функции за мужчин. Строго говоря, «жену подчиняют мужу не потому, что в принципе считают ее неправоспособной, – когда никаких противопоказаний не