Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

и нацелены на компенсацию реального неравенства путем создания атмосферы политкорректности, дискурса компенсаций за жертвы, обратной дискриминации и проч. Поскольку такая политика своим результатом имеет не столько сокращение неравенства, сколько создание новых привилегий и рент для элит дискриминируемых групп[217], это лишь подстегивает рост ресентимента в «демократических» обществах. Те, кто выступает в качестве угнетенных по ряду все более дробящихся критериев, ввиду использования стратегии постоянного сравнивания себя с индивидами и группами, близкими по положению, обречены на ресентимент. Выражаясь утрированно, когда общества Модерна осознаются как общества господствующих двойных стандартов, тогда заходит речь не о выравнивании стандартов, а об их выправлении путем введения других двойных стандартов вроде позитивной дискриминации и постоянного поиска виноватых. Таким образом, в демократических обществах происходит «нормализация травматизма, в котором воплощен статус пассивности. Мы больше не действуем, мы лишь испытываем на себе внешние воздействия как травмы. Культ травмы породил культ жертвы. Все чем-то травмированы, все ищут виноватых. <…> Меньшинства претендуют на особые права, потому что их когда-то кто-то притеснял. Право на агрессию становится компенсацией давнего угнетения, то есть травматизма. <…> Окружающий мир в глазах такого человека окрашивается неприязнью и агрессией. Но это не агрессия победителя, Наполеона, конструирующего мир по своей воле. Речь о ре-активности, которая разрушительнее агрессии завоевателя; к ней примешивается элемент мести, жажды сатисфакции»[218]. Но и «привилегированные» условные «реднеки» также не могут избежать ресентиментных чувств, когда получают повод считать себя жертвами позитивной дискриминации и терпеть пренебрежительное отношение со стороны леволиберальной публики демократических обществ. Выступающие от лица условных «реднеков» критики нередко делают упор на ресентиментном содержании дискриминирующего их прикладного постмодернизма. Но следует помнить, что сама такая критика в конечном счете апеллирует к лицемерию времен пятидесяти столетней давности с их формальными лозунгами правового либерализма при фактическом применении двойных стандартов в каждой сфере. Критика справа фактически выступает за возврат прежних двойных стандартов – если, конечно, она не заходит так далеко, чтобы вовсе отказаться от либерализма. Но так далеко, конечно, она зайти не может.

Вне зависимости от понимания демократии как образа жизни, в котором господствует представление, что все должны быть равны, либерально-демократическая парадигма и на уровне философии истории создает предпосылку для формирования характерного для ресентимента чувства безальтернативности – ввиду того, что она провозглашает «конец истории». Действительно, сколько бы ни говорилось о том, что именно путем демократического участия индивиды и группы могут изменить свое положение, подразумевается, что в целом достигнут если не совершенный, то наилучший из возможных общественно-политический порядок, который в дальнейшем может лишь совершенствоваться. Поэтому так распространены дискурсы о бесконечном улучшении демократии путем «гражданского ремонта». К тому же несомненным достоинством демократической политической системы считается стабильность принятого политического курса, невзирая на любые перестановки в правящих кругах, происходящие путем выборов, отставок правительства и т. д. Все должно меняться – но с условием, чтобы все оставалось неизменным.

Другая грань демократической безальтернативности (обусловленной невозможностью изменить положение вещей в целом, постоянным акцентированием внимания на том, что свое-то личное положение можно изменить, – что и является формулой ресентимента) заключается в отношении к революции. Как замечает, в частности, Виктор Мартьянов, революция одновременно оказывается необходимой для легитимации Модерна и демократии и – недопустимой. Ее более нельзя совершать, она вечно откладывается, и при этом делается вид, что она столь же вечно продолжается[219]. Но, что показательно, допускается, чтоб она продолжалась только в частностях, в отдельных сферах и по большей части на индивидуальном уровне – как следование разного рода «революционным» решениям в области личного потребления, жизненного стиля, в технологиях и т. д. Понятно, что когда эти «революционные» стратегии (если речь идет именно об изменении образа жизни, достижении большей успешности, креативности и т. д.) наталкиваются на свои ограничения, это способствует только разогреву ресентиментных переживаний. Особенно при сравнении с теми, кому, как представляется, эти стратегии помогли добиться успеха. Во всем этом велика роль соцсетей, которые во многом построены таким образом, чтобы побуждать одних сравнивать себя с другими, завидовать, лицемерить, прикидываясь, что у тебя все замечательно, и в конечном счете выставлять себя не тем, кто ты есть. Более того, с точки зрения Шошаны Зубофф, «социальные сети знаменуют собой новую эру в том, что касается интенсивности, плотности и повсеместности процессов социального сравнения, особенно для самых юных из нас, которые “почти постоянно в сети” в тот период жизни, когда идентичность, личность и моральные установки находятся еще в процессе становления. Психологическое цунами социального сравнения, вызванное распространением социальных сетей, беспрецедентно. Если телевидение усилило неудовлетворенность жизнью, то что произойдет в бесконечных пространствах социальных сетей?»[220]

5.2. Женщина и ресентимент

Подчиненное положение женщины, ее статус как человека второго сорта в домодерновых обществах и в значительной степени до сих пор в обществах, давно уже считающихся модерновыми, возможно, как ничто иное, создает множество предпосылок для развития ресентимента. В самом деле, находясь рядом с мужчиной любого социального статуса и не так уж редко взваливая на себя изрядную часть его занятий, женщины не получали ни должной оценки своих способностей, ни соответствующих этому прав просто потому, что они – женщины. В определенном смысле положение женщины является «архетипически» порождающим ресентимент и в таком качестве обнаруживается едва ли не во всех социальных группах как во времена, когда женщины формально не могут уравняться с мужчинами в официальном статусе, так и тогда, когда формальное равенство существует, но реальное – все еще нет.

То, что положение женщины само по себе является одной из «человеческих ситуаций», чреватых ресентиментом, отмечает уже Шелер, правда, в специфической манере, присущей, как сказали бы современные феминистки, временам тотального господства патриархата. Для Шелера женщина «более слабая, поэтому более мстительная», «вынужденная вследствие своих личных, не поддающихся изменениям качеств постоянно вести конкурентную борьбу со своими подругами за расположение мужчин». Она играет «реактивную и пассивную роль объекта домоганий»; в целом именно эта роль является причиной чрезвычайно богатого на разновидности полового ресентимента[221].

Сегодня мы можем заметить, что такой подход с современной точки зрения являлся уже сам по себе достаточным вкладом в копилку женского ресентимента. Как минимум с позиции такой эмансипированной и высокообразованной женщины середины XX века, как Симона де Бовуар, было оскорбительно, что до сих пор «если я хочу найти себе определение, я вынуждена прежде всего заявить: “Я – женщина”. Эта истина представляет собой основание, на котором будет возведено любое другое утверждение. Мужчина никогда не начнет с того, чтобы рассматривать себя как существо определенного пола: само собой