Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

может спровоцировать «онтологический ressentiment», который, в свою очередь, «порождает различные виды тоталитарной или перфекционистской политики»[179]. Другими авторами ресентимент квалифицируется «как мстительная эмоция, часто личная, мелкая, непропорциональная реакция на незначительное, что и отличает его от негодования»[180]. Или, к примеру, когда заходит речь о демократических процессах, «плохой» ресентимент отделяется от приемлемой обиды. Пока люди доверяют политикам и надеются на них, они могут в худшем случае обижаться на них. Когда же доверие утрачивается, происходит «сдвиг “внутри” обидчивой аффективности, который уводит граждан от демократической политики, – переломный момент, если хотите, когда обида становится ресентиментом»[181]. Грейс Хант также стремится отделить деструктивный ресентимент от конструктивной обиды (негодования): ресентимент – это зациклившийся на страдании триумф «слабых как слабых», тогда как обида – начало пути к самоутверждению[182]. Она обосновывает это тем, что ресентимент осмысливается как нечто исключительно негативное и деструктивное ввиду смешения трех пониманий ресентимента: как негодования низшего класса (морально и психологически отталкивающая черта характера слабых), как принадлежности индивидуального психологического типа и как институционального наследия христианской морали[183]. Но тут, несмотря на все оговорки такого рода, мы должны заметить, что такое смешение присутствует у самого Ницше и, по-видимому, является неотъемлемой частью классической концепции ресентимента, – как бы Хант ни хотела вывести Ницше из-под критики, говоря, что цель его генеалогии морали не в том, чтобы изобличать отдельных людей, являющихся воплощением «угнетающих инстинктов, жаждущих возмездия», морали[184]. Отечественные же авторы, рассуждая о ресентименте, нередко даже и не пытаются отделить ресентимент от негодования; для них ресентимент есть нечто однозначно негативное без полутонов: «…ресентимент несет угрозу стабильности общества. Современные информационно-коммуникационные технологии способствуют быстрому распространению ресентимента. Ресентимент как социальное явление может стать движущей силой, способной объединить массы и повести их на антигосударственные протесты»[185]. Порой они выражаются и вполне саморазоблачительно: «Ресентиментная идеология по существу является родом нигилизма. С лицевой стороны она предлагает даже подчеркнуто позитивные идеи глобальной справедливости и разумного устройства социума и космоса, но в глубинной основе всего этого идеологического конструирования лежит радикальное неприятие реальной действительности как таковой»[186]. Чем бы ни являлась мифическая «ресентиментная идеология» сама по себе, такое применение концепции ресентимента однозначно указывает на уже неоднократно упомянутый ее социально-классовый генезис. Даже если авторы, применяющие данную концепцию, не подозревают об этом, они встают на позицию «господина», барина, по определению недовольного всяческими смутьянами и «нигилистами». Последние (о ужас!) не принимают «реальную действительность как таковую», тогда как сам барин ее по большому счету принимает.

И сегодня, несмотря на то, что ресентимент объективно зарождается в среде постоянно конкурирующих между собой представителей и целых слоев высших классов, а затем различными путями спускается вниз по социальной лестнице[187], именно из уст истеблишмента обычно вылетают обвинения низов и прочего «быдла» в ресентименте. Любые действия низов, направленные на улучшение своего положения, любая интеллектуальная активность в пользу угнетенных непременно сопровождаются объяснениями в духе, что они суть следствие зависти низших к успешности, талантам и богатству высших. Более рафинированные объяснения этого сорта воспроизводят рассуждения Мартина Хайдеггера о «неподлинном модусе существования» человека массового общества, о том, что правящая в этом обществе «серединность» (das Man) «следит за всяким выбивающимся исключением», «подавляет всякое превосходство», «сглаживает все оригинальное»[188]. Непривилегированным классам приписывается собственная озабоченность знаниями как главной в настоящее время формой собственности, провозглашается, что именно неравенство в знании уязвляет угнетенных и порождает ресентимент. Дающие подобные объяснения полагают, что если непривилегированные избиратели голосуют за Трампа, Владимира Путина и прочих авторитарных лидеров, то это потому, что «роскошь, незаконная приватизация собственности, коррупция» оскорбляют их меньше, чем «пренебрежение со стороны прогрессивной интеллигенции с ее усложненными лексиконами интеллектуальной культуры, просвещения и образования»[189]. При этом самих себя они описывают как людей, «далеких от тяжелых социальных и когнитивных лишений и при этом никогда не испытывавших сомнений в собственных социальных и когнитивных преимуществах и достоинствах, не говоря уже о нужде отказа от них»[190]. Тут мы видим своеобразную попытку выдать желаемое за действительное – приписывание себе той социальной позиции, в нахождении на которой ты не имеешь твердых оснований быть уверенным. Да, заявление, что реальный представитель «прогрессивной интеллигенции» убежден в своих «когнитивных преимуществах и достоинствах», звучит правдоподобно. Однако никак нельзя сказать, что эта перманентно сомневающаяся в твердости своего статуса социальная страта, которой к тому же не повезло жить в эпоху упадка среднего класса, непоколебимо убеждена в своих достоинствах социальных, о чем свидетельствуют, в частности, описания этого класса Дэвидом Бруксом[191] или Полом Фасселом[192]. И в чем нет никаких сомнений, так это в том, что «прогрессивная интеллигенция» в первую очередь озабочена своим социальным статусом. Отсюда и вытекают как характерные для нее ресентиментные политические дискурсы, так и солипсистское стремление приписать свою мотивацию другим. В действительности такие представления о природе ресентимента – «горячая картошка», которую высшие и средние классы, желающие считать себя достойными подражания образцами социальной нормативности, регулярно бросают низшим. Однако «горячая картошка», как известно, летает в обе стороны, а кувшин, регулярно «ходящий по воду», не должен удивляться, если в один прекрасный момент он разлетится на осколки. В конце концов, уже позиция вымышленного ницшевского аристократа пронизана ресентиментом: пусть одержимые ресентиментом плебеи и победили, навязав обществу свою ущербную мораль, все равно аристократы «выше»! Но, как замечает по этому поводу Биньямин Ардити, «аристократическое отвержение Ницше недостойных победителей просто неполитично. Это похоже на вуайеризм болтливых классов, которые прибегают к иронии, чтобы сказать себе, что их превосходство сохраняется даже в случае поражения»[193].

Вместе с тем нельзя утверждать, что приверженцы концепции ресентимента изначально рисовали исключительно искаженные картины общественной жизни. Критика «ложного сознания» угнетенных со стороны деклассированной аристократии и ее интеллектуальных преемников не совсем лишена оснований. Она справедлива в той степени, в которой «ресентиментный момент» присущ самосознанию угнетенных, когда в нем преобладает смесь возмущения от невозможности изменить свое положение и глубинного неверия, равнодушия к идее преобразовать мир так, чтобы в нем вообще не возникало таких ситуаций. Поэтому обнаруживаемый этой критикой ресентимент как феномен исходно не революционен; он возникает как умонастроение тех, кто хочет простого перераспределения привилегий, собственности и власти внутри существующего порядка, который в целом не кажется им несправедливым. В то же время, поскольку он подпитывается близкими к революционным настроениями возмущения несправедливостью, он может на индивидуальном уровне мимикрировать под революционность. Это как раз тот случай, когда революцию можно описывать как акт свержения прежних элит новыми;