Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

само слово «ресентимент». Таково, к примеру, отношение Айн Рэнд и ее любимых героев ко всякого рода левым, государству, бедным и т. д., которые обвиняются в паразитизме и тунеядстве, лишь прикрываемом заботой об общенациональных задачах, социальных благах и коллективных ценностях[169]. Причем дело подается так, будто государство, левые, паразиты и бедняки уже победили и навязали обществу свою «переоценку ценностей», из-за которой страдают по-настоящему моральные, предприимчивые и творческие люди.

Иными словами, субъекту ресентимента приписывается одновременно ряд качеств, обусловливающих его бессилие и активность с целью изменения мира. Но эта активность неправильная, недопустимая. Поэтому идеалом такого рода критиков ресентимента является самый обычный конформист, активность которого разворачивается в пределах, обусловленных его сравнительно привилегированным положением или искренней верой в справедливость наличного порядка вещей. Правда, в своих собственных глазах этот конформист предстает как бунтарь, как герой, который вырвался из объятий охватившего общество ресентимента – и теперь заслуженно наслаждается триумфом в возрожденной утопии свободного рынка, где истинные таланты всегда завоюют себе достойное место под солнцем. В конечном счете к дискурсу о ресентименте можно отнести едва ли не всякую «риторику реакции», которая призвана убедить окружающих в том, что любое действие, направленное на улучшение политического, социального или экономического устройства, неизменно приводит к полностью противоположным результатам; любые попытки преобразования общества ни к чему не приведут, а предлагаемые реформы обойдутся слишком дорого и поставят под угрозу прошлые завоевания[170]. Как справедливо замечает Николас Бирнс, современное обличение ресентимента, «контр-ressentimeni» сводится к «контрмодерности» и являет собой воплощение постмодернистского неоконсерватизма, который просто-напросто «стремится еще раз разделить наше общество на победителей и проигравших, на победителей и побежденных»[171].

Из сказанного выше следует, что эффективность стратегии обличителей ресентимента в ряде случаев оказывается весьма ограниченной. Как бы ни были точны их выпады, вряд ли они могут перевоспитать действительно «униженных и оскорбленных» в тех случаях, когда тем нечего терять. В сущности, стратегия обличения ресентимента может иметь успех только тогда, когда жизнь этих «униженных и оскорбленных» не слишком беспросветна, постепенно улучшается, работают социальные лифты. Тогда социальные низы получают некоторое основание верить, что, если они будут играть по правилам, наступит и на их улице праздник. Эта стратегия работает также и будучи адресованной типичным представителям «среднего класса», которые, даже обнаружив на склоне лет, что их инвестиции, к примеру, в собственность и образование не принесли ожидаемых плодов, скорее будут продолжать их делать по-прежнему, чем признаются себе в ошибочности своих действий. Их положение при всех оговорках, обусловленных политической и рыночной турбулентностью, все-таки является достаточно устойчивым ввиду наличия обеспеченных государством социальных гарантий. Такие периоды действительно имеют место в определенные времена – и одному из них, уже уходящему, мы являемся свидетелями.

4.4. Ресентимент как ложное сознание и его же критика

Ресентиментный ход мыслей или, если угодно, ресентиментный «момент», вероятно, можно найти в любом идеологизированном моральном дискурсе, поскольку никогда нет гарантии, что переоценка ценностей в данном конкретном случае не отягощена завистью, бессильной ненавистью и прочими характерными для ресентимента чувствами. Так, например, Ирина Абдрашитова справедливо замечает, что элементы ресентимента можно обнаружить у мыслителей самого разного толка в тех случаях, когда частные ценности вменяются как всеобщие[172].

Тем не менее ресентимент, в том числе и в области морали и этики, наиболее ярко проявляется не во всякой ситуации, а на стыке культурного, экономического, бытового, политического взаимодействия социальных групп, одна из которых в целом находится на подъеме, тогда как вторая – в упадке; когда первая уже превосходит вторую по ряду возможностей, а вторая еще обладает некоторыми преимуществами, недоступными первой. Классический пример этой ситуации – последние два века Старого порядка во Франции, которые протекали при тесном пересечении, сотрудничестве и соперничестве буржуазии и аристократии. Буржуазия шла на подъем, нередко обретая и дворянский статус, но оставаясь при этом второсортным «дворянством мантии». В то же время она обладала гораздо более значительными богатствами, чем традиционное «дворянство шпаги». Иными словами, обеим группам было чему завидовать, чем возмущаться, от чего бессильно кусать локти. Обе группы не прочь были обладать возможностями друг друга, но для большинства их членов это либо было недоступно, либо сопровождалось рядом неприемлемых издержек или обставлялось неподъемными условиями. В этом случае ресентиментный момент был обусловлен именно завистью, которая побуждала скрывать то, что люди на самом деле хотели и высоко ценили. Как раз тут и расцветали типичные, классические ресентиментные стратегии обоснования фактического отказа от того, чем в действительности хочешь обладать. Дворянин, желавший богатства, мог всегда сказать, что «честь», а также существующие ограничения (а с точки зрения представителей «третьего сословия», просто недостаток образования и способностей) не позволяют ему заниматься предпринимательством и торговлей. Буржуа, который был не прочь присоединить к своему благосостоянию дворянский титул, но не обладавший для этого достаточными средствами, утешал себя тем, что не очень-то и хочется ввергать себя в социальную среду, в которой все равно не станешь своим.

В связи со сказанным удивительно следующее. Когда характерный для ресентимента комплекс чувств и практик наблюдался у аристократии и буржуазии, говорилось, что такова человеческая природа, природа общественных отношений, в которых всегда присутствует какой-то элемент лицемерия, искусственности, выдачи нужды за добродетель и т. д. (хотя в старые добрые времена было, конечно, лучше). Но этот же самый комплекс чувств и инициированных ими идеологем стал описываться как ресентимент (то есть преимущественно как торжество неподлинности) тогда, когда его якобы заметили у низших слоев. Почему то, что было терпимо для высших и средних классов, начало вызывать отвращение, когда проявилось у низших? Почему эти, можно сказать, универсальные стратегии ресентимента в данном случае вызвали порицание, стали восприниматься как свидетельство социальной деградации?

Возможно, потому, что порицатели обнаружили конкуренцию. Их приемы внутри- и околоэлитной борьбы стали перениматься другими. У этих других вдруг объявились достаточные интеллектуальные ресурсы, чтобы заметить изъяны, отчужденность социального бытия высших и средних классов и начать изобличать ее снаружи так же, как она ранее изобличалась изнутри. Но, в отличие от бытописателей из высших и средних классов, им было меньше что терять, и они могли дальше продвинуться в переоценке ценностей. Наконец, они сформулировали утопии, которые явно заходили за пределы мироощущения, так сказать, «ресентимента в себе». На их фоне ресентимент был наконец осознан представителями приходящей в упадок аристократии и не достигших всего, чего им хочется, мелкой буржуазии и интеллигенции. Поскольку эти последние с трудом могли постигнуть иное, чем их собственное мироощущение (казавшееся им нормальным и естественным), они оказывались достаточно восприимчивыми для